Эпоха демократий

 

 Размышляя об изменениях, происходящих в Европе, П. Чаадаев в 1831 г. отмечал: «она (реформация) снова отбро­сила человека в одиночество его личности, она попыталась снова отнять у мира все симпатии, все созвучия, которые Спаситель принес миру. Если она ускорила развитие человеческого разума, то она в то же время изъяла из сознания разумного сущест­ва плодотворную, возвышенную идею всеобщности и единства…»[1]

 

 Тем самым разрушались все те, освященные религиозной идеей основы, на которых держалась государственная власть эпохи феодализма. Одним из первых на эту, грозящую обществу опасность, указал Томас Гоббс. В результате разрушения основ власти, предупреждал он, общество переходит в естественное состояние, характеризующееся «войной всех против всех».

 

Новая объединительная идея спасения, была сформулирована философами эпохи Просвещения, такими как Т. Гоббс, Дж. Локк и Ж. Руссо. Она была основана на «пользе для всех», «общем благе», достигаемом на базе «общественного договора».

 

Эти идеи легли в основу принципов либеральной демократии, получившей признание в развитых странах мира с наступлением эпохи буржуазных революций. Однако, при этом, «политический обряд», на котором держалась власть полуфеодальной эпохи, не исчез совсем, а лишь получил новое содержание. Теперь критерием избранности стало не право по рождению, а право по богатству.

 

На эту особенность либеральной демократии указывал в конце XIX века Ф. Ницше, «Теперешняя же так называемая демократия отличается от старых форм правления, единственно только тем, что едет на новых лошадях; дороги же и экипажи остались прежние. – Но меньше ли от этого стала опасность, грозящая народному благосостоянию?»[2]

 

Это замечание Ницше, касалось не только европейских стран, но и самой передовой демократии мира, и если судить, по словам норвежского писателя Кнута Гамсуна, даже в большей степени. В конце XIX в. Кнут Гамсун отмечал, что у американской «республики появилась аристократия, несравненно более могущественная, чем родовитая аристократия королевств и империй, это аристократия денежная… Эта аристократия, культивируемая всем народом с чисто религиозным благоговением, обладает «истинным» могуществом средневековья… Европеец и понятия не имеет о том, насколько владычествует эта аристократия в Америке»[3].

 

Либеральная аристократия оказалась не меньшим противником демократии, чем ее родовая предшественница. Причина этого заключается в том, что «Либералов совершенно несправедливо смешивают с демократами…, - отмечал в 1858 г. Н. Чернышевский, - Демократ из всех политических учреждений непримиримо враждебен только аристократии, либерал почти всегда находит, что при известной степени аристократизма общество может достичь либерального устройства. Поэтому либералы обыкновенно питают к демократам смертельную неприязнь… Либерализм может казаться привлекательным для человека, избавленного счастливою судьбою от материальной нужды…» либерал понимает свободу формально - в разрешении, в отсутствии юридического запрещения, он «не хочет понять, что юридическое разрешение для человека имеет цену только тогда, когда у человека есть материальные средства пользоваться этим разрешением»[4].

 

Первая мировая война нанесла сокрушительный удар по рудиментарным остаткам «политического обряда», опиравшегося на религиозные идеи эпохи феодализма и реформации. Тем самым она окончательно разрушила главную опору, на которой держалась власть либеральной демократии – идею авторитета - «божественной» избранности аристократии.

 

Итальянский историк Г. Ферреро в своей известной книге «Гибель западной цивилизации» в те годы писал: «Мировая война оставила за собою много развалин; но как мало они значат по сравнению с разрушением всех принципов власти!... Что может произойти в Европе, позволяет нам угадать история III и IV веков. Принцип авторитета есть краеугольный камень всякой цивилизации; когда политическая система распадается в анархию, цивилизация, в свою очередь быстро разлагается»[5].

 

К подобным выводам в 1918 г. приходил и немецкий философ О. Шпенглер, писавший о близком закате Европы[6]. «Есть какой-то надлом в самой сердцевине великой европейской культуры, - отмечал в 1920-е годы известный философ и политический деятель Н. Устрялов, - Корень болезни – там, в ее душе… Всякая власть перестает быть авторитетной… «Кумиры» погружаются в «сумерки». Но вместе с кумирами погружается в сумерки и вся система культуры, с ним связанная… На каком принципе строить власть? – вот проклятый вопрос современности»[7]. - На праве? На силе? Но право - лишь форма, а сила лишь средство…

 

«Нужна идея! – восклицал Н. Устрялов, - Но ее трагически недостает нынешним европейцам. Наиболее чуткие из них сами констатируют это. «Вот несколько десятилетий – пишет немецкий социолог Г. Зиммель, - как живем мы без всякой общей идеи, - пожалуй вообще без идеи: есть много специальных идей, но нет идеи культуры, которая могла бы объединить всех людей, охватить все стороны жизни»»… Кризис Европы расширился до краха всей нашей планеты, до биологического вырождения человеческой породы, или, по меньшей мере, до заката белой расы… только какой-то новый грандиозный духовный импульс, какой-то новый религиозный прилив – принесет возрождение»[8].

 

Идея родилась в Европе и выразилась, по словам Ф. Достоевского, в социализмепопытке «устроиться на земле без Бога»[9]. «Отсечь душу, - разъяснял идеи европейцев Дж. Оруэлл, - было совершенно необходимо. Было необходимо, чтобы человек отказался от религии в той форме, которая ее прежде отличала. Уже к девятнадцатому веку религия, по сути, стала ложью, помогавшей богатым оставаться богатыми, а бедных держать бедными. Пусть бедные доволь­ствуются своей бедностью, ибо им воздастся за гробом, где ждет их райская жизнь, изображавшаяся так, что выходил наполовину ботанический сад Кью-гарденз, наполовину юве­лирная лавка. Все мы дети Божий, только я получаю десять тысяч в год, а ты два фунта в неделю. Такой вот или сходной ложью насквозь пронизывалась жизнь в капиталистическом обществе, и ложь эту подобало выкорчевать без остатка», - заключал Джордж Оруэлл[10].

 

Новая идея должна была стать не просто слепой верой, а осознанной нравственной идеей, призванной на деле изменить существовавшую социальную картину мира. Иначе утверждал А. Герцен, у Европы нет будущего: «Мир оппозиции, мир парламентских драк, либеральных форм, - падающий мир. Есть различие – например, в Швейцарии гласность не имеет предела, в Англии есть ограждающие формы – но если мы поднимемся несколько выше, то разница между Парижем, Лондоном и Петербургом исчезнет, а останется один факт: раздавленное большинство толпою образованной, но несвободной, именно потому, что она связана с известной формой социального быта»[11].

 

Только социализм, констатировал Герцен, – единственное средство исцелить умирающую цивилизацию. Герцен пояснял: «Социализм отрицает все то, что политическая республика сохранила от старого общества. Социализм – религия человека, религия земная, безнебеснаяХристианство преобразовало раба в сына человеческого; революция (французская) преобразовала отпущенника в гражданина; социализм хочет сделать из него человека»[12].

 

Трагедия Европы состояла в том, что нуждаясь и подспудно желая социальной революции она, по словам Герцена, была бессильна совершить ее: «Мы присутствуем при великой драме… Драма эта не более и не менее как разложение христианско-европейского мира. О возможности (не добив, не разрушив этот мир) торжества демократии и социализма говорить нечего... Из вершин общества европейского и из масс ничего не сделаешь…

 

Чем пристальнее всматривался, тем яснее видел, что Францию может воскресить только коренной экономический переворот... Но где силы на него?.. где люди?.. а пуще всего, где мозг?.. Париж это Иерусалим после Иисуса; слава его прошлому, но это прошлое»[13]. «Революционная идея нашего времени несовместна с европейским государственным устройством…», - приходил к выводу Герцен[14].

 

Где же спасение? И тут взгляд Герцена устремлялся к России: «Великое дерзание – удел России, ибо она молода, она свободна от гирь многовековой культуры, стесняющей поступь запада…». «Не смейтесь, - писал он друзьям в 1848 г., - Аминь, аминь, глаголю вам, если не будет со временем деятельности в России, - здесь (в Западной Европе) нечего ждать, и жизнь наша кончена»[15].

 

Идея социализма появилась в Европе, но социалистическая революция изменившая мир произошла в России. Причина этого, отмечал американский историк Р. Пайпс, заключается в том, что «Культура более важна, чем «идеология»; идеи прорастают в той культурной почве, на которую они падают»[16].

 

В России социальные и мессианские идеи не только находили единомышленников, но и ложились на прочный фундамент идей выстраданных передовыми людьми русского общества. Например, П. Вяземский еще в 1827 году в стихотворении «Русский бог» вопрошал:

 

Не нам ли суждено изжить

Последние судьбы Европы,

Чтобы собой предотвратить

Ее погибельные тропы.

 

П. Чаадаев в 1835 г. писал, что «Россия призвана к необъятному умственному делу: ее задача дать в свое время разрешение всем вопросам, возбуждающим споры в Европе… она (Россия), на мой взгляд, получила в удел задачу, дать в свое время разгадку человеческой загадки…. Придет время, когда мы станем умственным сосредоточием Европы, как мы уже сейчас (после побед 1812 г.) являемся ее политическим сосредоточием и наше грядущее могущество, основанное на разуме, превысит наше теперешнее могущество, опирающееся на материальную силу».

 

«Я полагаю, - продолжал Чаадаев, - что мы пришли после других для того, чтобы делать лучше их, чтобы не впадать в их ошибки, в их заблуждения и суеве­рия... Больше того: у меня есть глубокое убеждение, что мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в ста­рых обществах, ответить на важнейшие вопросы, какие за­нимают человечество…»[17].

 

Удивительный французский путешественник А. де Кюстин в 1839 г. после поездки по России писал: «никто более меня не был потрясен величием их нации и ее политической значительностью. Мысли о высоком предназначении этого народа, последним явившимся на старом театре мира, не оставляли меня...»[18]. Один из ведущих деятелей позднего немецкого Просвещения Иоганн Гердер еще в конце XVIII века именно с русской цивилизацией связывал будущее европейской - с неповторимостью русской души[19].

 

Князь В. Одоевский в середине XIX века, писал: «Россию ожидает или великая судьба или великое падение! С твоей победой соединена победа всех возвышенных чувств человека, с твоим падением – падение всей Европы… обрусевшая Европа должна снова, как новая стихия, оживить старую, одряхлевшую Европу…»[20]. Н. Данилевский в своей работе «Россия и Европа», приходил к выводу о всемирноисторической миссии России: «На Русской земле пробивается новый ключ справедливо обеспечивающего народные массы общественно-экономического устройства»[21].

 

«Всем ясно теперь, что с разрешением Восточного вопроса вдвинется в человечество новый элемент, новая стихия, которая лежала до сих пор пассивно и косно и которая… не может не повлиять на мировые судьбы чрезвычайно сильно и решительно… настоящее социальное слово несет в себе никто иной, как народ наш.., в идее его, в духе его заключается живая потребность всеединения человеческого…»[22], - утверждал в 1877 г. Ф. Достоевский.

 

«Запад подарил человечеству самые совершенные виды техники, государственности и связи, но лишил его души, - отмечал в 1939 г. немецкий философ В. Шубарт, - Задача России в том, чтобы вернуть душу человеку. Имен­но Россия обладает теми силами, которые Европа утратила или разрушила в себе…, только Россия способна вдохнуть душу в гибнущий от властолюбия, погрязший в предметной деловитости че­ловеческий род...

Быть может, это и слишком смело, но это надо сказать со всей определенностью, - констатировал Шубарт - Россия - единственная страна, которая способна спасти Европу и спасет ее, поскольку во всей совокупности жизненно важных вопросов придерживается установки, противоположной той, которую занимают ев­ропейские народы. Как раз из глубины своих беспримерных страданий она будет черпать столь же глубокое позна­ние людей и смысла жизни, чтобы возвестить о нем наро­дам Земли. Русский обладает для этого теми душевными предпосылками, которых сегодня нет ни у кого из евро­пейских народов»[23].

 

Особенности русского общества отражались не только в идеях его передовых представителей, они были глубоко укоренены в его религиозных верованиях, в православии, основным отличием которого от католицизма, являются не религиозные ритуалы или догматизированные толкования Библии, а идея спасения.

 

Католицизм постулирует идею индивидуального спасения, православие – спасение всех. Точно так же как католическая идея индивидуального спасения была унаследована протестантизмом, идея всеобщего спасения сохранилась в большевизме, который по своей сути, был ничем иным, как русским, светским вариантом европейского протестантизма.

 

И именно светское воплощение религиозной идеи всеобщего спасения, лежит в основе социальной идеи и идеи современной демократии. Она противопоставляется принципам либеральной демократии, в основе которой лежит правление избранной для спасения денежной аристократии, которая в условиях кризиса капитализма вырождается в «деспотию олигархии».

 

Этот факт подтверждал во времена Великой Депрессии 1930-х годов, никто иной, как президент самой могущественной и передовой демократии мира Соединенных Штатов Америки. Ф. Рузвельт почти цитировал слова Карла Маркса о наступлении «диктатуры магнатов капитала», описывая состояние собственной страны: «Это естественно и, возможно, в природе че­ловека, что привилегированные принцы новых экономических династий, жажду­щие власти, стремятся захватить контроль над правительством. Они создали но­вый деспотизм и обернули его в одежды легальных санкций. Служа им, новые наемники стремятся поставить под свой контроль народ, его рабочую силу, собственность на­рода. В результате обычный американец снова стоит перед теми проблемами, пе­ред которыми стояли борцы за независимость страны... Наша приверженность аме­риканским установлениям, - заключал Рузвельт, - требует от нас изменить этот порядок вещей»[24].

 

Даже такойрьяный поборник либерализма, как З. Бжезинский, был вынужден признать: «Демократия для меньшинства без социальной справедливости для большинства была возможна в эпоху аристократизма, но в век массового политического пробуждения она уже не реальна»[25]. Начало этому массовому политическому пробуждению проложила «Русская революция» впервые в мировой истории выведшая на политическую арену широкие народные массы.

 

Не случайно интеллектуалы Запада, в этих условиях, обращали свои взоры на Россию, например, Ромен Роллан в 1933 г. гово­рил «о социализме как о средстве освобождения духа. Капитализм такого освобождения обеспечить не может, так, может быть, социализм? Ведь социализм в Европе будет не совсем таким, как в СССР. Привить Европе советскую культуру без коммунистичес­кой диктатуры, восточные духовные поиски без азиатской отста­лости — это ли не путь к новому обществу свободного духа?»[26]

 

Подобные настроения, по словам Дж. Оруэлла, приобретали все большую популярность в Европе: «в последние годы в силу порожденных войной социальных трений, недовольства наглядной неэффективностью капитализма старого образца и восхищения Советской Россией общественное мнение значительно качнулось в лево»[27].

 

В Англии же, среди интеллигенции, отмечал Оруэлл, «на протяжении десятка последних лет складывается стойкая тенденция к неистовому националистическому обожанию какой-либо чужой страны, чаще всего – Советской России»[28].

 

Однако сколь не популярна была Советская Россия среди левых интеллектуалов она не могла служить примером для подражания странам Запада, и не только из за своего радикального характера, но и потому, остроумно отмечал выдающийся английский экономист Джон Кейнс, что «Призвать лондонский Сити к социальному действию, во имя общественного блага – это все равно, что шестьдесят лет назад обсуждать «Происхождение видов» с епископом»[29].

 

«Русская революция» была не примером, а силой, вынудившей Запад пойти на реформы сверху. Настроения Запада, того времени, наглядно передавали слова автомобильного магната Генри Форда, сказанные во времена Великой Депрессии: «Прежняя прогнившая система будет подвержена многочисленным преобразованиям… Нам доступны два пути для реформирования: один начинается снизу, другой – сверху… по первому пути пошла Россия»[30].

 

Именно эти реформы, вызванные «Русской революцией», и привели к появлению современной демократии. Эту данность помимо своей воли констатировала такая либертарианская организация, как Freedom House, по мнению которой в начале ХХ века в мире не было ни одной выборной демократии, но уже к его середине их было 22[31]. Без утвержденных «Русской революцией» принципов социальной справедливости ни одна демократия не могла бы просто существовать.

 

Число выборных демократий в мире в 1900 – 2000 гг.[32]

 

Моральный авторитет большевизма привел к парадоксальному характеру борьбы с ним: для того, что бы победить большевизм, провозглашали его противники, - необходимо воплотить его идеи сверху, не дожидаясь пока это будет сделано снизу. Так, президент США Вудро Вильсон призывал: «мы будем…... лечить мир, охваченный духом восстания против крупного капитала… Справедливый мир и лучший порядок, необходимы для борьбы против большевизма»[33].

 

Спустя 20 лет другой американский президент Ф. Рузвельт проводя радикальные социалистические реформы, будет объяснять свои преобразования словами: «Я борюсь с коммунизмом... Я хочу спасти нашу капиталистическую систему»[34].

 

Непримиримый противник большевизма американский историк Дж. Спарго в своей нашумевшей книге «Большевизм. Враг политической и индустриальной демократии» в 1919 году утверждал: «лучшее, что может быть сделано - это не попытки утопить его в крови, а мужественное и последовательное уничтожение социального угнетения, нищеты и рабства, которые доводят людей до душевного отчаяния, приводящего людей к большевизму»[35]. Другими словами,

 

если бы не большевизм, то социальное угнетение, нищета и рабство, до сих пор являлись бы фундаментальными основами либеральной «демократии», если бы она, конечно, еще вообще существовала.

 

«Если в Европе есть еще друзья справедливости, - писал в этой связи  в начале 1920-х гг. известный французский писатель А. Франс, - они должны склониться перед этой революцией, которая впервые в истории человечества попыталась учредить народную власть, действующую в интересах народа. Рожденная в лишениях, возросшая среди голода и войны... Она посеяла семена, которые при благоприятном стечении обстоятельств обильно взойдут по всей России и, может быть, когда-нибудь оплодотворят Европу»[36].

 

Столь ли не прав в этой связи Б. Пастернак, который в 1957 году после «Доктора Живаго», Сталина и уже незадолго до смер­ти, говорил о «Великой русской революции, обессмертившей Россию, и которая... вытекала из всего русского многотрудного и святого духовного прошлого», и так обращался к своим зарубежным читателям: «Вот за что скажите спасибо нам. Наша революция, как бы ни были велики различия, задала тон и вам, наполнила смыслом и содержанием текущее столетие»[37].

 

Социальные идеи зародились на Западе, но только «Русская революция» позволила воплотить их в жизнь. Отмечая эту данность, современный историк Сергей Павлюченков справедливо указывает, что «человечество коллективно шло к русской революции, и ее результаты, как в свое время революции французской, принадлежат всему человечеству и повлияли на цивилизацию теми или иными способами, продвинув ее далеко вперед по пути гармонизации общественных отношений»[38].

 

Английская революция дала миру свое видение свободы; Французская – гражданственности, Американская – демократии; Русская революция, своим фактом своего существования, сделала следующий шаг на этом пути, она дала миру идею «социальной справедливости». Как отмечал в этой связи Н. Бердяев русская «Коммунистиче­ская революция, которая и была настоящей революцией, была мессианизмом универсальным, она хотела принести всему миру благо и освобождение от угнетения…»[39].

 

При оценке результатов «Русской революции» у любого непредвзятого наблюдателя неизбежно возникает вопрос, что же она принесла самой России? Ведь ее развитие пошло по совсем другому пути, чем на Западе.

 

И это действительно так, но причины этого кроются не столько в идеологии, а сколько в объективных условиях существования российского общества. Россия обладала и обладает уникальными естественными особенностями, отличающими ее от всех остальных стран мира. Эти особенности описаны автором в книге «Капитал Российской империи».

 

 Настоящая статья представляет собой сокращенный вариант главы Эпоха Демократий,

книги 1917. Выход в Новый мир.

 



[1] Чаадаев П. Я. Философские письма (Чаадаев.…, с. 148)

[2] Ницше Ф. Странник и его тень. – М.: REFL – book, 1994. – 400 с. , с. 384.

[3] Гамсун К. Собрание сочинений в 6 т., т.1. – М.: Художественная литература, 1991. – 560 с., с. 13.

[4] Чернышевский Н. Борьба партий во Франции. Современник, 1858, №8, №9 (ПСС т.4, с. 156-158) (Покровский М…, т.3, с. 178-179.)

[5] Устрялов Н…, с. 498.

[6] Oswald Spengler’s “Decline of the West”. 1918.

[7] Устрялов Н…, с. 506.

[8] Устрялов Н…, с. 505-507.

[9] Мережковский Д.С. Пророк русской ревоюции. (К юбилею Достоевского). Достоевский  Ф. Бесы: Антология русской критики. Сост. Л. Сараскиной. – М.: Согласие, 1996. 752 с., с. 466.

[10] Оруэлл Дж. Мысли в пути (Оруэлл…, с. 135)

[11] Герцен т., V, 287. Петроград, М. Лемке, 1915-1917 г. (Устрялов Н…, с. 473).

[12] Герцен т., V, 386; VIII с, 30. Петроград, М. Лемке, 1915-1917 г. (Устрялов Н…, с. 475-476).

[13] Герцен т., V с, 23, 243, 246; VI с, 543.. Петроград, М. Лемке, 1915-1917 г. (Устрялов Н…, с. 474).

[14] Герцен т., V, 419. Петроград, М. Лемке, 1915-1917 г. (Устрялов Н…, с. 475).

[15] Герцен т., V с, 110, 236; VIII с, 45. Петроград, М. Лемке, 1915-1917 г. (Устрялов Н…, с. 476-477).

[16] Р. Пайпс «Известия» 27.01.2006.

[17] Чаадаев П. Я..., с. 200-202.

[18] Де Кюстин А... т.1., с. 19.

[19] Шубарт В. Европа…, с. 33

[20] Цит. по: Сакулин П.Н. «Князь В.Ф. Одоевский» 1913. т. I, ч. 2, с. 274, 592, 594. (Устрялов Н…, с. 456, 545).

[21] Данилевский Н.Я. Россия и Европа. 1871. – М.: Книга. 1991. 574 с., с. 509.

[22] Достоевский Ф.М. Дневник, Статьи, т. 3. Дневник писателя, - январь 1877 г., - М.: Захаров, 2005. – 576 с., с. 8, 26.

[23] Шубарт В. Европа…, с. 43-44.

[24] Уткин А.И. Рузвельт. - М.: Логос. 2000.-544 с., с. 137.

[25] Цит. по: Шаймиев М. Судьбы демократии в России. Независимая газета 15 сентября 2006 г.

[26] Шубин А. В..., с. 180

[27] Оруэлл Дж..., с. 213.

[28] Оруэлл Дж..., с. 233.

[29] Кейнс Дж. М. Конец Laissez-Faire. 1926 г. /Кейнс Дж. М. Общая теория занятости, процента и денег. Избранное. – М.: Эксмо, 2007. – 960 с., с. 379.

[30] Форд Г…, с. 232.

[31] Freedom House, Freedom in the World. Дорн Дж. Нормы права и свобода в новых демократических государствах: концепция Джеймса Мэдисона. Вопросы экономики. №6 июнь 2003, с. 22.

[32] Freedom House, Freedom in the World. Дорн Дж. Нормы права и свобода в новых демократических государствах: концепция Джеймса Мэдисона. Вопросы экономики. №6 июнь 2003, с. 22.

[33] Язьков Е.Ф…, с. 36.

[34] Иванян Э.А. Экономическая политика Рузвельта. - М.: Политиздат, 1975.

[35] Spargo, J. Bolshevism. The Enemy of Political and Industrial Democracy. – NY. Haper & Brothers, 1919.

[36] Франц А. Собр. соч. М,, 1984, т. 4. с. 434-435.

[37] Цит. по: Кожинов В. В. О русском…, с. 20-21.

[38] Павлюченков С.А. Военный коммунизм в России: власть в массы. – М. 1997, с. 13.

[39] Бердяев Н. А..., с. 242-243.

Оставить комментарий

Комментарии (0)

    Подписаться
    Если Вы хоте всегда быть в курсе новостей и авторской деятельности В. Галина, оставьте свои координаты и Вам автоматически будут рассылаться уведомления о новостях появляющихся на сайте.