Эпоха демократии

 

- Скоро подует восточный ветер, Ватсон.

- Не думаю Холмс. Очень тепло.

- Эх, старик, Ватсон. В этом переменчивом веке только вы не меняетесь. Да, скоро поднимется такой восточный ветер, какой еще никогда не дул на Англию. Холодный, колючий ветер, Ватсон, и, может, многие из нас погибнут от его ледяного дыхания. Но все же он будет ниспослан богом, и когда буря утихнет, страна под солнечным небом станет чище, лучше, сильнее.

А. Конан-Дойл, Его прощальный поклон. 1917 г.

 

Размышляя об изменениях, происходящих в Европе, П. Чаадаев в 1831 г. отмечал: «она (реформация) снова отбро­сила человека в одиночество его личности, она попыталась снова отнять у мира все симпатии, все созвучия, которые Спаситель принес миру. Если она ускорила развитие человеческого разума, то она в то же время изъяла из сознания разумного сущест­ва плодотворную, возвышенную идею всеобщности и единства…»[1].  Сто лет спустя в 1939 г. немецкий философ В. Шубарт констатирует: «Чем бесцеремоннее утверждался прометеевский архе­тип, тем здоровее, производительнее и банальней стано­вился человек: возрастающее трудолюбие при ослабеваю­щей духовности»[2].

Первая мировая война и русская революция нанесли сокрушительный удар по рудиментарным остаткам объединяющей религиозной идеи эпохи феодализма, что привело к сокрушению главной опоры любой власти – ее авторитета. Итальянский историк Г. Ферреро в своей известной книге «Гибель западной цивилизации» в те годы писал: «Мировая война оставила за собою много развалин; но как мало они значат по сравнению с разрушением всех принципов власти!... Что может произойти в Европе, позволяет нам угадать история III и IV веков. Принцип авторитета есть краеугольный камень всякой цивилизации; когда политическая система распадается в анархию, цивилизация, в свою очередь быстро разлагается»[3].

К подобным выводам в 1918 г. приходил и немецкий философ О. Шпенглер, писавший о близком закате Европы[4]. «Есть какой-то надлом в самой сердцевине великой европейской культуры, - отмечал в 1920-е годы известный философ и политический деятель Н. Устрялов, - Корень болезни – там, в ее душе… Всякая власть перестает быть авторитетной… «Кумиры» погружаются в «сумерки». Но вместе с кумирами погружается в сумерки и вся система культуры, с ним связанная… На каком принципе строить власть? – вот проклятый вопрос современности»[5]. - На праве? На силе? Но право - лишь форма, а сила лишь средство…

«Нужна идея! – восклицал Н. Устрялов, - Но ее трагически недостает нынешним европейцам. Наиболее чуткие из них сами констатируют это. «Вот несколько десятилетий – пишет проф. Г. Зиммель, - как живем мы без всякой общей идеи, - пожалуй вообще без идеи: есть много специальных идей, но нет идеи культуры, которая могла бы объединить всех людей, охватить все стороны жизни»»… Кризис Европы расширился до краха всей нашей планеты, до биологического вырождения человеческой породы, или, по меньшей мере, до заката белой расы… только какой-то новый грандиозный духовный импульс, какой-то новый религиозный прилив – принесет возрождение»[6].

Идея родилась в Европе и выразилась, по словам Ф. Достоевского, в социализме[1]попытке «устроиться на земле без Бога»[7]. «Отсечь душу, - разъяснял идеи европейцев Дж. Оруэлл, - было совершенно необходимо. Было необходимо, чтобы человек отказался от религии в той форме, которая ее прежде отличала. Уже к девятнадцатому веку религия, по сути, стала ложью, помогавшей богатым оставаться богатыми, а бедных держать бедными. Пусть бедные доволь­ствуются своей бедностью, ибо им воздастся за гробом, где ждет их райская жизнь, изображавшаяся так, что выходил наполовину ботанический сад Кью-гарденз, наполовину юве­лирная лавка. Все мы дети Божий, только я получаю десять тысяч в год, а ты два фунта в неделю. Такой вот или сходной ложью насквозь пронизывалась жизнь в капиталистическом обществе, и ложь эту подобало выкорчевать без остатка»[8].

Трагедия Европы состояла в том, что нуждаясь и подспудно желая революции она, по словам А. Герцена, была бессильна совершить ее: «Мы присутствуем при великой драме… Драма эта не более и не менее как разложение христианско-европейского мира. О возможности (не добив, не разрушив этот мир) торжества демократии и социализма говорить нечего... Из вершин общества европейского и из масс ничего не сделаешь; к тому же оба конца эти тупы, забиты с молодых лет, мозговой протест у них подгнил… Чем пристальнее всматривался, тем яснее видел, что Францию может воскресить только коренной экономический переворот... Но где силы на него?.. где люди?.. а пуще всего, где мозг?.. Париж это Иерусалим после Иисуса; слава его прошлому, но это прошлое»[9]. «Революционная идея нашего времени несовместна с европейским государственным устройством…», - приходил к выводу Герцен[10].

Где же спасение? И тут взгляд Герцена устремлялся к России: «Великое дерзание – удел России, ибо она молода, она свободна от гирь многовековой культуры, стесняющей поступь запада. При создавшихся условиях наша отсталость – наш плюс, а не минус». «Ничто в России не имеет того характера застоя или смерти, который постоянно утомительно встречается в неизменяемых повторениях одного и того же, из рода в род, у старых народов Запада. В России нет ничего оконченного окаменелого… Европа идет ко дну от того, что не может отделаться от своего груза, - в нем бездна драгоценностей… У нас это искусственный балласт, за борт его, - и на всех парусах в открытое море! Европеец под влиянием своего прошедшего не может от него отделаться. Для него современность – крыша многоэтажного дома, для нас – высокая терраса, фундамент. Мы с этого конца начинаем». «Не смейтесь, - писал друзьям Герцен в 1848 г., - Аминь, аминь, глаголю вам, если не будет со временем деятельности в России, - здесь (в Западной Европе) нечего ждать, и жизнь наша кончена»[11].

 

Новая идея должна была стать не просто слепой верой, а осознанной нравственной идеей, призванной на деле изменить существовавшую социальную картину мира. Иначе утверждал Герцен, у Европы нет будущего: «Мир оппозиции, мир парламентских драк, либеральных форм, - падающий мир. Есть различие – например, в Швейцарии гласность не имеет предела, в Англии есть ограждающие формы – но если мы поднимемся несколько выше, то разница между Парижем, Лондоном и Петербургом исчезнет, а останется один факт: раздавленное большинство толпою образованной, но несвободной, именно потому, что она связана с известной формой социального быта»[12].

Только социализм, констатировал Герцен, – единственное средство исцелить умирающую цивилизацию. Герцен пояснял: «Социализм отрицает все то, что политическая республика сохранила от старого общества. Социализм – религия человека, религия земная, безнебеснаяХристианство преобразовало раба в сына человеческого; революция (французская) преобразовала отпущенника в гражданина; социализм хочет сделать из него человека»[13].

 

Идея социализма появилась в Европе, но революция изменившая мир произошла в России. Причина этого, отмечал американский историк Р. Пайпс, заключается в том, что «Культура более важна, чем «идеология»; идеи прорастают в той культурной почве, на которую они падают»[14].

В России социальные и мессианские идеи не только находили единомышленников, но и ложились на прочный фундамент идей выстраданных передовыми людьми русского общества. Например, П. Вяземский еще в 1827 г. в стихотворении «Русский бог» вопрошал:

 

Не нам ли суждено изжить

Последние судьбы Европы,

Чтобы собой предотвратить

Ее погибельные тропы.

 

П. Чаадаев в 1835 г. «Россия призвана к необъятному умственному делу: ее задача дать в свое время разрешение всем вопросам, возбуждающим споры в Европе… она (Россия), на мой взгляд, получила в удел задачу дать в свое время разгадку человеческой загадки…. Придет время, когда мы станем умственным сосредоточием Европы, как мы уже сейчас (после побед 1812-1815 гг.) являемся ее политическим сосредоточием и наше грядущее могущество, основанное на разуме, превысит наше теперешнее могущество, опирающееся на материальную силу».

«Я полагаю, - продолжал Чаадаев в 1837 г., - что мы пришли после других для того, чтобы делать лучше их, чтобы не впадать в их ошибки, в их заблуждения и суеве­рия... Больше того: у меня есть глубокое убеждение, что мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в ста­рых обществах, ответить на важнейшие вопросы, какие за­нимают человечество. Я часто повторял и охотно повторяю: мы, так сказать, самой природой вещей предназначены быть настоящим совестным судом по многим тяжбам, которые великими трибуналами человеческого духа и человеческого общества»[15].

Французский путешественник А. де Кюстин в 1839 г. после поездки по России писал: «никто более меня не был потрясен величием их нации и ее политической значительностью. Мысли о высоком предназначении этого народа, последним явившегося на старом театре мира, не оставляли меня...»[16]. Один из ведущих деятелей позднего Просвещения И. Гердер еще в конце XVIII в. именно с русской цивилизацией связывал будущее европейской - с неповторимостью русской души[17].

За 6 лет до публикации «Капитала» К. Маркса вышли «Очерки из политической экономии» Н. Чернышевского. Ознакомившись с ними, Маркс не склонный расточать похвалы, в предисловии ко второму изданию I тома «Капитала», отозвался о Чернышевском, как о «великом русском ученом и критике, мастерски осветившем банкротство буржуазной экономии». Но Чернышевский не только критиковал современные ему буржуазные теории, он изложил все научные и идеологические концепции социальной теории, которые составляли основу всей марксистской идеологии.

Н. Чернышевский был не одинок, так еще до него А. Пушкин критиковал буржуазную экономию и способ производства «иголок Смита». А. Герцен еще до Маркса с материалистической точки зрения сформулировал основные принципы историзма в политэкономии. П. Чаадаев за несколько десятилетий до Маркса на своем языке, сформулировал основной идеологический постулат марксистской доктрины – построение коммунистического общества, как царства Божьего на земле: «Истина едина: царство Божье, небо на земле, все евангельские обетования – все это не иное что, как прозрение и осуществление соединения всех мыслей человечества в единой мысли; и эта единая мысль есть мысль самого бога, иначе говоря – осуществленный нравственный закон»[18].

Князь В. Одоевский в те же годы, середины XIX века, писал: «Россию ожидает или великая судьба или великое падение! С твоей победой соединена победа всех возвышенных чувств человека, с твоим падением – падение всей Европы… обрусевшая Европа должна снова, как новая стихия, оживить старую, одряхлевшую Европу…»[19]. Н. Данилевский в 1869 г. публикует концептуальное сочинение «Россия и Европа», в котором приходит к выводу о всемирноисторической миссии России: «На Русской земле пробивается новый ключ справедливо обеспечивающего народные массы общественно-экономического устройства»[20].

«Всем ясно теперь, что с разрешением Восточного вопроса вдвинется в человечество новый элемент, новая стихия, которая лежала до сих пор пассивно и косно и которая… не может не повлиять на мировые судьбы чрезвычайно сильно и решительно… настоящее социальное слово несет в себе никто иной, как народ наш.., в идее его, в духе его заключается живая потребность всеединения человеческого…»[21], - утверждал в 1877 г. Ф. Достоевский. «Назначение русского человека, - продолжал Достоевский, - есть бесспорно всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне рус­ским, может быть, и значит только... стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите... Мы будем первыми, кто возвестит миру, что мы хотим процветания своего не через подавление личности и чужих национальностей, а стре­мимся к нему через самое свободное и самое братское все-единение... Только Россия живет не ради себя, а ради идеи, и примечателен тот факт, что она уже целое столетие живет не для себя, а для Европы… наша судьба это и судьба мира»[22]...

.

Продолжение главы в Книге

 



[1] Термины «социализм» и «коммунизм» ввели французские мыслители П. Леру в 1834 г., и Э. Кабе в 1840-м.



[1] Чаадаев П. Я. Философские письма (Чаадаев.…, с. 148)

[2] Шубарт В. Европа…, с. 74.

[3] Устрялов Н…, с. 498.

[4] Oswald Spengler’s “Decline of the West”. 1918.

[5] Устрялов Н…, с. 506.

[6] Устрялов Н…, с. 505-507.

[7] Мережковский Д.С. Пророк русской ревоюции. (К юбилею Достоевского). Достоевский  Ф. Бесы: Антология русской критики. Сост. Л. Сараскиной. – М.: Согласие, 1996. 752 с., с. 466.

[8] Оруэлл Дж. Мысли в пути (Оруэлл…, с. 135)

[9] Герцен т., V с, 23, 243, 246; VI с, 543.. Петроград, М. Лемке, 1915-1917 г. (Устрялов Н…, с. 474).

[10] Герцен т., V, 419. Петроград, М. Лемке, 1915-1917 г. (Устрялов Н…, с. 475).

[11] Герцен т., V с, 110, 236; VIII с, 45. Петроград, М. Лемке, 1915-1917 г. (Устрялов Н…, с. 476-477).

[12] Герцен т., V, 287. Петроград, М. Лемке, 1915-1917 г. (Устрялов Н…, с. 473).

[13] Герцен т., V, 386; VIII с, 30. Петроград, М. Лемке, 1915-1917 г. (Устрялов Н…, с. 475-476).

[14] Р. Пайпс «Известия» 27.01.2006.

[15] Чаадаев П. Я..., с. 200-202.

[16] Де Кюстин А... т.1., с. 19.

[17] Шубарт В. Европа…, с. 33

[18] Чаадаев П. Я. Философские письма..., с. 184.

[19] Цит. по: Сакулин П.Н. «Князь В.Ф. Одоевский» 1913. т. I, ч. 2, с. 274, 592, 594. (Устрялов Н…, с. 456, 545).

[20] Данилевский Н.Я. Россия и Европа. 1871. – М.: Книга. 1991. 574 с., с. 509.

[21] Достоевский Ф.М. Дневник, Статьи, т. 3. Дневник писателя, - январь 1877 г., - М.: Захаров, 2005. – 576 с., с. 8, 26.

[22] Достоевский Ф. М. ПСС, М., 1984, т. 26, с. 147 (Шубарт В. Европа…, с. 243)

Подписаться
Если Вы хоте всегда быть в курсе новостей и авторской деятельности В. Галина, оставьте свои координаты и Вам автоматически будут рассылаться уведомления о новостях появляющихся на сайте.