Брест

Прочность всех договоров между большими государствами становится условной, как только она подвергается испытанию в борьбе за существование.

О. фон Бисмарк[1]

 

Как в частных случаях, так и у народов всегда будет признаваться, что крайняя необходимость не может считаться с законами: при правильном толковании это положение означает, что право самосохранения превалирует над всеми другими правами, так как является основой их возникновения и применения.

Дж. Гобсон [2].

 

27 сентября последний военный министр Временного правительства А. Верховский призвал правительство отказаться от наступательной тактики: «мы должны быть готовы к тому, что враг оттеснит нас на восток и займет важные территории»[3]. «Верховский, - по словам лидера эсеров В. Чернова, - выдвинул идею, что иногда «кутузовская» политика отступления более рациональна, чем «наполеоновская». Россия больше не могла содержать армию численностью свыше десяти миллионов и по требованиям союзников компенсировать германское превосходство в военной технике горами трупов. Но она могла ослабить силы врага с помощью своих огромных территорий. Чем дальше продвинулся бы враг, тем большая армия понадобилась бы ему, что бы удержать завоеванное. В стране, охваченной революцией, на оккупационную армию начинает действовать неизбежный закон разложения…»[4].

«Чем дальше армии Гогенцоллернов вторгнутся в глубь России, - продолжал Верховский, - тем более беспорядочным и паническим будет их отступление, когда рухнет Западный фронт. Они не только побегут назад; они арестуют своих командиров; вместо знамени империи они поднимут красный флаг революции, они будут брататься с бойцами революционных русских армий, следующих за ними по пятам. Эти армии смогут дойти до Берлина, но не как завоеватели, а как союзники германской революции, как помощники в деле заключения почетного для Германии мира, на который старая Германия рассчитывать не могла. Это будет означать новую эру для Германии и для всего мира»[5].

План Верховского мог бы дать еще призрак надежды, если бы он был принят в начале, а не в конце 1917 г., когда сил даже на сколь-либо организованное отступление у русской армии уже не оставалось. Как отмечал один из эсеровских лидеров, «дедушка русской революции» Н. Чайковский 7 ноября, в разговоре с британским послом Дж. Бьюкененом, если даже победят антибольшевистские силы то все равно «Россия истощена и не может воевать», и необходимо «немедленно приступить к обсуждению условий мира»[6]. «Почти все резолюции войсковых частей и заявления делегатов частей в армейском комитете, - докладывал командующий 11-ой армией, - сводятся к одному положению – чувствуется полное переутомление войной, поголовное стремление к скорейшему заключению мира»[7]. «Мир, но не сепаратный мир, - эта фраза, - отмечала Б. Битти, - была на устах у каждого русского»[8].

 

В. Ленин задался вопросом «Как можно кончить войну?» 10 апреля 1917 г.: «…Войну нельзя кончить «по желанию». Ее нельзя кончить решением одной стороны. Ее нельзя кончить, «воткнув штык в землю»... Войну нельзя кончить «соглашением» социалистов разных стран, «выступлением» пролетариев всех стран, «волей» народов и т. п. – все фразы этого рода, наполняющие бесчисленные резолюции, воззвания, манифесты, резолюции Совета солдатских и рабочих депутатов, – все эти фразы не что иное, как пустые, невинные, добренькие пожелания...

Война порождена полувековым развитием всемирного капитала, миллиардами его нитей и связей, - поэтому констатировал Ленин, - Нельзя выскочить из империалистской войны, нельзя добиться демократического, не насильнического, мира без свержения власти капитала, без перехода государственной власти к другому классу, к пролетариату… именно: переход государственной власти к пролетариату (в России) будет началом всемирного «прорыва фронта» – фронта интересов капитала, и только прорвав этот фронт, пролетариат может избавить человечество от ужасов войны, дать ему блага прочного мира»[9].

И именно идея «мировой революции», легла в основу большевистских взглядов на возможность окончания войны. «Рабочие всего мира с восторгом и надеждой смотрят на революционных рабочих и солдат России, - заявлял Ленин, в своем выступлении перед солдатами, - как на передовой отряд всемирной освободительной армии рабочего класса»[10]. Как это ни покажется странным, но эта мессианская идея не только получила широкую популярность в российских массах, но смогла их сплотить и повести за собой.

Причина этого заключается в том, что «национальный мессианизм, - отмечал еще в 1910 г. С. Булгаков, - помимо всяческого определенного содержания, в него вкладываемого, есть, прежде всего, чисто формальная категория, в которую неизбежно отливается национальное самосознание, любовь к своему народу, вера в него… И этот мессианизм появляется во все эпохи и у всех народов в пору их национального подъема…»»[11]. Духовный мессианизм является неотъемлемой частью всех настоящих революций. «Коммунистиче­ская революция, которая и была настоящей революцией, - отмечал Н. Бердяев, - была мессианизмом универсальным, она хотела принести всему миру благо и освобождение от угнетения…»[12].

 

«Декрет о мире», первый декрет Советской власти, был принят большевиками всего через несколько часов после свершения Октябрьской революции. Спустя две недели 8 (21) ноября советское правительство обратилось к Германии и к союзникам с «офици­альным предложением по заключению незамедлительного перемирия на всех фронтах и незамедлительного начала переговоров о мире»[13]. Немцы согласились при условии, если «государства Антанты тоже согласятся вести переговоры о мире на таких же условиях».

 

Обстановку тех дней передают дневниковые записи британского посла Дж. Бьюкенена от 19 ноября: «Если мир, который они (большевики) обещали, будет отложен надолго, и если подвоз хле­ба, с каждым днем уменьшающийся, прекратится, то массы могут восстать и свергнуть их. За исключе­нием военного министерства, большая часть государственных служащих еще продолжает забастовку. Подвоз угля к железнодорожным линиям сократился до опасных размеров; армия и большие города находятся под угрозой голода, и рано или поздно вся правительственная машина должна распасться. Что тогда случится — сказать невозможно»[14].

 

Не получив ответа от союзников, Советское правительство спустя неделю, 14 (27) ноября, повторило свое предложение германскому коман­дованию: заключить перемирие для последу­ющего «заключения демократического мира без аннексий и контрибуций», и «если союзные народы не пришлют своих представителей, мы будем вести с немцами переговоры одни»[15].

Германия согласилась, и в тот же день Троцкий пригласил союзников принять участие в предварительном обсуждении, назначенном на 2 декабря: «Троцкий сообщил союзным военным атташе ноту с уверением в том, что его правительство желает от­нюдь не сепаратного, а всеобщего мира, но что оно решило заключить мир. «Это будет ошибка со сторо­ны союзных правительств, — говорит в заключение нота, — если в России в конце концов придется зак­лючить сепаратный мир»»[16].

 

Это было первое официальное упоминание о возможности заключения сепаратного мира, до этого большевики отрицали такую возможность, и говорили только о всеобщем мире. После заключения перемирия с Германией Л. Троцкий вновь повторял: «Мы хотим всеобщего мира. Мы дали союзникам месяц чтобы начать мирные переговоры. Если они хотят больше времени, я думаю, что мы можем дать им немного больше, но мы не будем продолжать войну ради них. Мы желаем всеобщего мира, но мы не можем позволить России истечь кровью. Мы не можем воевать вечно… Мы должны заключить мир, потому, что мы должны сохранить культурное достояние веков и сохранить революционную энергию пролетариата»[17].

 «Сепаратный мир не входил в революционные планы, - подтверждала американская журналистка Б. Битти, - Даже самые радикальные члены Совета депутатов делали крупные ставки. В основе их символа лежал интернационализм, и с момента падения Романовых прошло не менее 10 месяцев, прежде чем я услышала, что революционер допускает возможность сепаратного мира…»[18].

 

Главнокомандующие союзников, по словам американского посла Д. Фрэнсиса, не обратили внимания на директивы Троцкого. Они потребовали от сво­их правительств не отвечать «лицемерной власти, утвердив­шейся силой и не признанной российским народом»[19].Большевики в этих условиях прибегли к тактике переговоров «через головы правительств» официально отдав приказ об организации братания солдат на фронте. Стихийное братание, по словам ген. А. Деникина, началось еще раньше, сразу после революции «от края до края русских линий началось стихийное, ничем уже не предотвратимое «сепаратное заключение мира» — армиями, полками и даже ротами»[20]

 

Тем не менее, нота от 27 ноября произвела определенный эффект. Комментируя ее, британский посол Дж. Бьюкенен, всего несколько месяцев назад призывавший Керенского и Корнилова уничтожить большевиков, теперь докладывал: «Я разделяю взгляд, уже высказанный генералом Ноксом, что положение стало здесь настолько безна­дежным, что мы должны пересмотреть свою пози­цию. По моему мнению, единственный правильный путь, оставшийся для нас, состоит в том, чтобы воз­вратить России ее слово и сказать народу, что мы пони­маем, как истощен он войной и дезорганизацией, не­разрывно связанной с великой революцией...»[21].

Американский военный атташе в России Джадсон 27 ноября пришел к выводу, что «среди всех разнообразных соперничающих политичес­ких элементов в России только большевики начинают наглядно демонстрировать, что у них кишка не тонка. Очевид­но, только они могут хоть как-то повлиять на настроения солдат; возможно, если последние должны остаться на пози­циях и хоть как-то воевать…»[22]. Другой американский представитель – Р. Робинс отмечал, что большевикам был необходим рычаг в переговорах с Германией для предотвращения раздела России, и таким рычагом, могли стать союзники. Если уж Россия не имела возможности продолжать войну, то по условиям сепаратного мира Германия, по крайней мере, могла бы не получить права неограниченного пользования российскими ресурсами. Если бы Россия получила признание и помощь, триумф Германии обернулся бы пирровой победой[23].

 

С такими настроениями подходили «союзники» в ноябре 1917 г. к Парижской конференции, которая приняла позицию английского посла Бьюкенена: вернуть России данное ею слово не заключать сепаратного мира и предо­ставить самой решать вопрос о заключении мира на усло­виях Германии. «Таким образом, большевистская инициатива вынудила всех союзников… на шаги к примирению...» - отмечают американские историки Д. Дэвис и Ю. Трани[24].

Однако дальнейшие интересы союзников разошлись: CША, не являясь участником союзного соглаше­ния, выразили протест против сепаратного перемирия на «основании фактических союзнических отношений между США и Россией»[25]. Вместо этого советник американского президента Э. Хауз предложил «ограничиться… кратким заявлением о том, что союзники ведут войну не с целью агрессии или контрибуции», на что европейские союзники ответили отказом[26]. В итоге Антанта отказалась вести переговоры с большевиками, изъявив готовность пересмотреть военные цели только со стабильным российским правительством.

И уже 29 ноября начальник французской военной миссии ген. А. Лавернь обратился к напрямую Верховному главнокомандующему русской армией ген. Н. Духонину: «Франция не признает власти народных комиссаров. Доверяя патриотизму русского верховного командования, она рассчитывает на его твердые намерения отклонить всякие преступные переговоры и держать в дальнейшем русскую армию лицом к лицу к общему врагу». В тот же день аналогичное обращение вручил Духонину представитель военной миссии США М. Керт: «мое правительство категорически  протестует против любого сепаратного перемирия, которое могло бы быть заключено Россией…»[27].

Ответ Троцкого на решение Парижской конференции и обращение союзников к Духонину последовал 1 декабря: «Никто не требует от нынешних союзных дипломатов признания Советской власти. Но в то же время Советская власть, ответственная за судьбы страны, не может допустить, что бы союзные дипломатические и военные агенты, во имя тех или других целей, вмешивались во внутреннюю жизнь нашей страны и пытались разжигать гражданские войны»[28].

Тогда же 1 декабря, за день до начала переговоров о перемирии в Брест-Литовске, с Троцким встретился американский военный атташе Джадсон. «Он нашел комиссара иностранных дел настроенным дружелюбно. Генерал объявил, что его интересует способ взаимной поддержки России и США. Троцкий признал обязательства России перед союзниками, например, удержание вражеских войск на Восточном фронте и отказ от обмена пленными... После предварительных переговоров в Брест-Литовске будет взят, по его утверждению, недель­ный перерыв, и союзники получат возможность присоеди­ниться к переговорам. Если они не смогут или не пожелают участвовать, будет оглашен призыв непосредственно к на­родам их стран»[29].

 

Переговоры с Германией начались 20 ноября (3 декабря), в тот же день на смену ген. Н. Духонину прибыл Н. Крыленко. При этом, отмечает американский историк Р. Уорт, как бы предостерегая войска от расправы с Духониным, войскам рекомендовалось: «Вы не допустите, чтобы контрреволюционные генералы погубили великое дело мира. Вы окружите их охраной, которая не допустит самосуд, недостойный революционной армии, вы проследите, чтобы эти генералы не избегли суда, который их ждет»[30]. Однако в тот же день «толпа матросов — диких, озлобленных — растерзала генерала Ду­хонина, и над трупом его жестоко надругалась»[31]. Эта акция произвела сильнейшее впечатление на представителей союзников.

 

После предварительных переговоров, 6 декабря Троцкий снова обратился к союзникам и призвал их правительства определить свое отношение к переговорам, и в случае отказа от участия «открыто, ясно и определенно  и честно заявить всему миру, во имя чего народы Европы должны истекать кровью во время четвертого года войны»[32]. 9 декабря на совместном заседании ВЦИК, Всероссийского крестьянского съезда, Петросовета, штаба Красной гвардии, представителей профсоюзов было принято обращение к трудящимся всех стран, в котором говорилось: «Только воля народов заставит империалистов всех стран заключить демократический мир. Рабочие Франции, Англии и Италии, народы истекающей кровью Сербии и разоренной Бельгии!... Вы должны требовать, что бы и ваши представители приняли участие в переговорах».

Демонстрируя открытость своих намерений, российская делегация на Брестских переговорах потребовала, что бы заседания  были публичными и чтобы каждая сторона имела право публиковать протоколы заседаний[33]. При этом советское правительство, в меру своих сил, продолжало выполнять свои союзнические обязательства: как отмечал главный представитель Германии на переговорах в Брест-Литовске, ген. М. Гофман, «русские придавали большое значение привязке к Восточному фронту германских войск, раз­мещенных здесь, и предотвращению их транспортиров­ки на запад...»[34]. Это положение было включено в соглаше­ние о перемирии от 25 декабря.

Большевиков поддержал даже премьер-министр Англии Д. Ллойд Джордж: «Да, большевики фактически сломали старую русскую армию. Да, они не готовят ни наступательных, ни оборонительных мероприятий в отношении немцев. При желании их можно назвать предателями. Но вот жесткий факт: большевики вовсе не призывают германские войска. Их при всем желании трудно определить как германских агентов, так как они по меньшей мере не находят с немцами общего языка в Брест-Литовске. Более того, они начали жесто­чайшую пропагандистскую войну против прусского милитаризма — а это именно то, что нужно. Большевики сломали фронт, противостоящий германской армии, но они стараются взять эту армию идейным измором»[35].

 

9 (22) декабря начались переговоры о мире. 15 (28) декабря на заседании ЦК было принято решение затягивать мирные переговоры как можно дольше, в надежде на скорую революцию в самой Германии. Одновременно, 30 декабря Троцкий в очередной раз обратился к союзникам с предложением начать переговоры и запросил британского дипломата Ф. Линдли, смогут ли Британия и Франция оказать военную помощь, если немцы не ответят и война продолжится.

 

Единственным ответом союзников стало выступление В. Вильсона перед объединенным заседанием конгресса 8 января: «Их (большевиков) представления о справедливости, гуманности и благородстве, были заявлены с откровенностью и широтой кругозора, с великодушием и сочувствием ко всем народам земного шара, чувствами, которые должны вызвать восхищение каждого друга человечества… Они призывают нас высказать, чего мы желаем…»[36].

 

Речь Вильсона, с подачи Ленина, получила широкое распространение. «Публикация в одних «Известиях», — писал представитель американского «Комитета общественной информации» (пропаганды) в России Э. Сиссон, — га­рантирует знакомство с обращением каждого русского сол­дата». «Нынешним утром речь президента расклеена на плакатах на стенах Петрограда. В течение трех дней будет вывешено сто тысяч экземпляров. За пять дней будет роздано здесь триста тысяч листовок. В Москве пропорциональное распространение к концу недели... Официальная правительственная газета «Известия» с почти миллионным тиражом по России утром в субботу полностью напечатала речь с комментариями, приветствуя ее искренность и пользу»[37].

 

Заявление Вильсона «это огромный шаг к миру во всем мире», отмечал Ленин, «все это очень хорошо, но почему не официальное признание и когда?»[38] Причина очевидно крылась в откровениях советника президента Э. Хауза, по словам которого, «положение в России являлось в некотором смысле главным «целеоправданием» речи. Большевики заключили перемирие с Германией, но еще не выяснилось, смогут ли они согласиться на ее условия мира… Разум велит нам изолировать Россию, насколько возможно, от Германии, а этого можно достигнуть только открытым и дружественным выражением сочувствия и обещанием более существенной помощи»[39].

 

11 января Секретариат большевистского ЦК в своем письме отмечал: «можем ли мы вести  войну? На этот вопрос приходится ответить отрицательно, так как армии у нас нет, она дезорганизована, наступление немцев она не выдержит, а, отступая, мы… открываем путь на Ревель и губим Петроград, а вместе и социалистическую Российскую республики». Резолюция Учредительного собрания от 18 января «от имени народа Российской Республики», выражала «твердую волю народа, немедленно положить конец войне и заключить справедливый и общий мир», и призывала союзников «совместно определить конкретные условия демократического мира, приемлемые для всех воюющих сторон»[40].

 

 * * * * *

* * * * *



[1] Бисмарк О. Мемуары…, т.2, с. 267-268.

[2] Гобсон Дж…, с. 181.

[3] Чернов В…, с. 361.

[4] Чернов В…, с. 362-363.

[5] Чернов В…, с. 362-363.

[6] Цит. по: Мельгунов С. Как большевики… с. 345.

[7] Из рапорта командующего 11-й армией генерал-лейтенанта А.Е. Гутора главнокомандующему армиями Юго-Западного фронта генералу Брусилову от 24 апреля 1917 года Революционное движение в русской армии, 27 февраля – 24 октября 1917 года: сборник документов. М.: Наука, 1968. С. 71–73. Публикуется по: Антивоенные выступления… С. 67–69. (Гончаров В.Л… № 54.)

[8] Битти Б…, с. 264.

[9] Ленин В.И. «Задачи пролетариата в нашей революции» (10 апреля 1917 года). ПСС. Т. 31. С. 161–162.

[10] В. Ленина к солдатам, на митинге в Измайловском полку. «Солдатская правда», 1917 г., № 25. Публикуется по: Большевизация Петроградского гарнизона… С. 50–51.)

[11] Булгаков С. Два града…, с. 531.

[12] Бердяев Н. А..., с. 242-243.

[13] Фрэнсис Лэнсингу, 22.11.1917, JRUS, 1918, Russia, 1:244; см. также факсимильную копию, которая воспроизводится в: Kennan G. J. Russia Leaves the War, Princeton, 1956, p. 114, вставка в копию, датированную 7 ноября и полученную 8.11.1917. (Дэвис Д.Э., Трани Ю.П... с. 141-142); См. так же: Обращение Советского Правительства к послам союзных держав с предложением немедленного перемирия и открытия мирных переговоров. Нота послу США. 8 (21) ноября 1917 г. // Документы внешней политики СССР. Т.1., 1959, с. 16.

[14] Дневник Дж. Бьюкенена, запись 19.11.1917. (Бьюкенен Дж…, с. 367)

[15] Обращение Советского Правительства к правительствам и народам воюющих стран с предложением присоединиться к переговорам о перемирии. 14 (27) ноября. // Документы внешней политики СССР. Т.1., 1959, с. 28-30.

[16] Дневник Дж. Бьюкенена, запись 27.11.1917. (Бьюкенен Дж…, с. 372)

[17] Битти Б…, с. 530.

[18] Битти Б…, с. 263-264.

[19] Фрэнсис Лэнсингу, телеграмма N 2006 от 22.11.1917, JRUS, 1918, Russia, 1:244 и 1:245 (Дэвис Д.Э., Трани Ю.П... с. 142)

[20] Деникин А. И… т.2, с. 168.

[21] Бьюкенен — министерству иностранных дел, телеграмма 27.11.1917. (Бьюкенен Дж…, с. 372-374)

[22] Джадсон, Дневник, 27.11.1917, Judson Papers, box 8, NL (Дэвис Д.Э., Трани Ю.П... с. 139-140)

[23] Робинс, Дневник, 14.11.1917, 15.11.1917, Robins Papers, box 42, WSHS; R. H. Bruce Lockhart, British Agent, NY, 1933, p. 222 (Дэвис Д.Э., Трани Ю.П... с. 140-141)

[24] Дэвис Д.Э., Трани Ю.П... с. 162, 172, 163.

[25] Союзнический (Лондонский) договор от 4 сентября 1914 г. запрещал союзникам заключать сепаратный мир. (Джадсон. Доклад о ситуации в России», 16 марта 1918 г., Judson Papers, box 8, NL (Дэвис Д., Трани Ю..., с. 142)).

[26] Хауз Вильсону, 30.11.1917, PWW, 45:166, n. 1 и Хауз Вильсону, 2.12.1917, PWW, 45:184-185 Аналогичное требование выдвинул Бьюкенен George Buchanan, My Mission to Russia and Other Diplomatic Memories, in 2 vol., Boston, 1923, 2:225 ( Дэвис Д.Э., Трани Ю.П... с. 162, 172.)

[27] Наша речь, 1917, 17 (30) ноября (Петроград)( Голинков Д…, с. 181); см. так же: Уткин А.И...., с. 423.

[28] Документы внешней политики СССР. М., 1957, т. 1, с. 33. ( Голинков Д…, с. 181); см. то же: Заявление Троцкого относительно ноты подполковника Керта 1.12.1917, «Известия», 1.12.1917, цит. в: Cumming and Pettit, eds., Russian-American Relations: March 1917 — March 1920, NY, 1920, p. 54 (Дэвис Д.Э., Трани Ю.П... с. 145)

[29] Джадсон, Дневник, 1.12.1917  Джадсон, «Доклад о ситуации в России», 16.03.1918, Judson Papers, box 8, NL (Дэвис Д.Э., Трани Ю.П... с. 163-164)

[30] Уорт Р…, с. 193.

[31] Деникин А.  И…, т. 2, с. 172.

[32] Уорт Р…, с. 224.

[33] Троцкий Л.Д. Речь на заседании Петроградского Совета о международном и внутреннем положении // Правда. 19 ноября (2 декабря) 1917 г.

[34] Гофман М…, 183.

[35] Цит. по: Уткин А.И... с. 474.

[36] Уорт Р…, с. 237; см. Так же: Wilson, An Address to a Joint Session of the Congress, 8.01.1918, PWW, 45:534-535, 537 (Дэвис Д.Э., Трани Ю.П... с. 211)

[37] Sisson, Edgar, One Hundred Red Days: A Chronicle of the Bolshevik Revolution, New Haven, 1931, p. 209, 211 Сиссон Крилу, 13.01.1918, вложено в: Крил Вильсону, 15.01.1918, WP, LC (Дэвис Д.Э., Трани Ю.П... с. 212, 213)

[38] Woodrow Wilson, An Address to a Joint Session of the Congress, 8.01.1918, PWW, 45: 537; Sisson, Edgar, One Hundred Red Days: A Chronicle of the Bolshevik Revolution, New Haven, 1931, p. 209 ( Дэвис Д.Э., Трани Ю.П... с. 212)

[39] Хауз…, т.2, с. 211.

[40] Уорт Р…, с. 249.

Подписаться
Если Вы хоте всегда быть в курсе новостей и авторской деятельности В. Галина, оставьте свои координаты и Вам автоматически будут рассылаться уведомления о новостях появляющихся на сайте.

Я согласен с условиями Политики Конфиденциальности