Пролог

Давность описываемых событий требует некого освежения в памяти их предыстории. Последняя подробно исследуется в книге автора «Революция» - в первой из серии «К 100-летию русской революции», в данном же случае мы ограничимся лишь кратким ее резюме:

                                                                                                

История Гражданской войны в России, по общему мнению, началась с Октябрьской революции. Различаются только оценки этого события, от восторженного восклицания любимца большевистской партии Н. Буха­рина: «Пролетарская революция есть... разрыв гражданс­кого мира - это есть гражданская война... в огне гражданской войны сгорает общенациональный фетиш», до обвинительных слов премьер-министра Временного правительства А. Керенского: «Насильственный захват большевиками государственного аппарата в ноябре открыл в России период гражданской войны и террора…»[1].

Но революция была только первым шагом на пути к гражданской войне. Вторым, по словам видного правого эсера В. Игнатьева, стал разгон большевиками всенародно избранного Учредительного собрания, что: «с на­шей тогдашней точки зрения был(о) равносил(ьно) объявле­нию гражданской войны со всеми ее ужасами и послед­ствиями. В Учредительном Собрании мы видели единственную опору против этой войны и во имя этой идеи готовы были с оружием в руках идти на восстановление его нарушенных прав»[2].

Большевики же пошли еще дальше - они подписали Брестский мир, сделав, по утверждению главноуправляющего делами Верховного правителя и Совета министров колчаковского правительства Г. Гинса, гражданскую войну неизбежной: «грандиозность гражданской войны в России - не плод реакции, а последствие непризнания Брестского договора, который раско­лол страну на два не только непримиримых внутренне, но и раз­нородных по внешней ориентации лагеря. Брестский мир заста­вил тех, кто желал спасти страну от столь откровенно созданного немецкого ига, обратиться к помощи Антанты»[3].

Большевики, казалось даже и не отрицали своей роли в развязывании гражданской войны. Наоборот, лидер большевиков - В. Ленин еще в октябре 1914 г. откровенно заявлял: «В ближайшем будущем наименьшим злом явилось бы поражение царизма в войне... Главное в нашей работе (кропотливой, систематической, и, возможно, продолжительной) - попытаться превратить эту войну в войну гражданскую… Мы должны дать ситуации созреть и систематически подталкивать ее к созреванию... Мы не можем ни обещать, ни декретировать гражданскую войну, но наша задача работать, - столько, сколько понадобится, - в этом направлении»[4].

Правда сами революционеры даже не надеялись на скорое осуществление своих планов, даже в январе 1917 г. Ленин писал из Цюриха: «Мы, ста­рое поколение, не увидим будущей революции»[5]. Революция свершится ровно через месяц - в феврале, когда ни одного члена большевистского ЦК не было в европейской России, все они находились либо в ссылке, либо в эмиграции и даже не подозревали о грядущих событиях. Между тем, призрак гражданской войны, возник уже на следующий день после буржуазной революции. И только «переход высшей власти в руки Временного правительства в марте 1917 г., - утверждал А. Керенский, - при разгуле анархии в первые дни революции уберег Россию от гражданской войны»[6].

Однако Временное правительство не смогло сдержать напора этой стихии: за полгода были перепробованы все варианты его составов от либеральных и коалиционных, до социалистических, но все они оказались бессильны, и страна всë быстрее катилась к пропасти. И тогда на пути набравшей силу анархии попыталась встать армия, под руководством ген. Л. Корнилова.

Большевики до выступления Корнилова даже и не мечтали о своей революции, они пребывали в глухом меньшинстве во всех выборных органах власти. Корниловский мятеж стал переломным моментом, он продемонстрировал, что все перепробованные варианты либерально-демократических Временных правительств не смогли справиться со все углубляющимся развалом государства. Корниловский мятеж стал попыткой праволиберальных сил поставить на пути разгулявшейся стихии правую военную диктатуру, но она не только провалилась, но и привела к резкому полевению народных масс.

Одна угроза установления правой военной диктатуры резко толкнула маятник общественных настроений влево и радикализовала их. «Авантюра Корнилова…, - отмечал в этой связи Керенский, - сыграла роковую роль в судьбе России, поскольку глубоко и болезненно ударила по сознанию народных масс. Большевики, которые до 13 августа были бессильны, 7 сентября стали руководителями Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов и завоевали большинство впервые за весь период революции. Этот процесс повсеместно распространялся с быстротою молнии… Никому никогда не удастся поставить под сомнение роковую связь между 27 августа (9 сентября) и 25 октября (7 ноября) 1917 г.»[7].

После освобождения Корнилова из-под ареста, его оставит даже преданный ему Текинский полк: «что мы можем сделать, когда вся Россия — большевики»[8].Керенский в этой связи бесконечное количество раз повторял в своих воспоминаниях: «Авантюра Корнилова была прологом к большевистскому перевороту. Если бы не было 9 сентября, не было бы и 7 ноября[1]»[9]. «Я весьма серьезно могу заявить, что большевики должны воздвигнуть на одной из площадей прежней России обелиск Корнилову…»[10].

Что касается самой власти, то к октябрю Временное правительство успело умереть своей смертью. «Верховная государственная власть лежала низвергнутой; - констатировал «белый» ген. Н. Головин, - нужно было только, чтобы какие-нибудь руки подобрали ее. Руки большевиков и сделали это. Поэтому большевики абсолютно правы, утверждая, что в ноябре они Правительственную власть не низвергали, а только подобрали уже брошенную»[11]. «Власть падала из слабых рук Временного правительства, - подтверждал другой «белый» ген.А. Деникин, - и во всей стране не оказалось, кроме большевиков, ни одной действенной организации, которая могла бы предъявить свои права на тяжкое наследие во всеоружии реальной силы»[12].

Временное правительство никто не защищал. Мало того, отмечал деятельный член «Комитета спасения родины и революции», созданного для борьбы с большевиками, В. Станкевич, «Странным образом, борясь с большевиками, все боялись быть смешанными с (Временным) правительством… вопрос о необходимости восстановления правительства низвергнутого большевиками… ни один голос не поддержал. Все указывали, что при  непопулярности правительства в стране лучше о нем совершенно не упоминать»[13]. Последовавшие за Октябрьской революцией выступления юнкеров и офицеров, носили крайне ограниченный характер, поскольку ни юнкера, ни офицеры сами по себе не выражают воли народа.

Наиболее наглядно эту данность продемонстрировали события в Москве 27-30 октября 1917 г., оказавшей наиболее упорное сопротивление большевистскому перевороту: «С удивлением и бессилием эта армия замечала, что она изолирована не только топографически, но и социально; что защищая порядок и законную власть, она  в то же время путем исключения и против своей воли оказывается представительницей определенных классов. Имя «юнкер» начало с ненавистью произноситься демократическим населением Москвы и противопоставляться «народу»… Представители шести школ прапорщиков, зовя в свои ряды солдат, печатно заявляли, что в их среде почти нет дворян, что в огромном большинстве они – выслужившиеся солдаты-фронтовики, «истинные представители солдатской массы…». Однако, продолжал лидер российских либералов П. Милюков, «кучка защитников Москвы и России, чем дальше, тем больше чувствовала себя изолированной и от остальной России, и от других общественных элементов. Слова «юнкер», «офицер», «студент» сделались бранными словами»[14].

Волю народа должно было выразить Учредительное собрание. Хотя, например, французский посол М. Палеолог не связывал с ним больших надежд. Еще в апреле 1917 г., он замечал: «Русская революция по существу анархична и разрушительна… При необузданности, свойственной русскому характеру, она скоро дойдет до крайности: она неизбежно погибнет среди опустошения и варварства, ужаса и хаоса. Вы не подозреваете огромности сил, которые теперь разнузданны… Можно ли еще предотвратить катастрофу такими средствами, как созыв Учредительного собрания или военный переворот? Я сомневаюсь в этом. А между тем движение еще только начинается…»[15].

Однако большевики, придя к власти, провели выборы в Учредительное собрание, в призрачной попытке сохранить гражданский мир. Общее мнение политических сил отражали слова Керенского: «Даже после реакционного государственного переворота 7 ноября большевики (созвав Учредительное собрание) имели возможность погасить разгоравшееся в России пламя гражданской войны, предотвратить гибель и развал страны»[16]. На выборах в Учредительное собрание победила партия эсеров, программа которой была нацелена на максимальное удовлетворение народных чаяний: крестьянам она обещала землю, национальностям – федеративное и республиканское устройство новой России, солдатам – обращение к союзникам с требованием немедленного мира...

Эсерам оставалось только реализовать свою программу на практике, но они оказались на это не способны. Еще имея большинство в Совете, они категорически не хотели брать власть в свои руки. Еще тогда, в сентябре 1917 г., лидер партии В. Чернов резко обвинил своих соратников во «властебоязни», в привычке «топтаться вокруг власти». После разгона Учредительного собрания Чернов сетовал, что власть не была захвачена эсерами ранее. «Надо было, - упрекал он свою партию, - не упускать, когда все шло прямо к нам в руки, а не удержался за гриву - за хвост и подавно не удержишься»[17].

«Властебоязнь» эсеров была связана с тем, что практическая реализация их программы неизбежно вела к непримиримому конфликту, как с праволиберальными силами, так и с существующими реалиями: помещики никогда не отдали бы землю добровольно, казаки не согласились бы с расказачиванием[2]; союзники никогда не пошли бы на подписание немедленного мира, тем более «без аннексий и контрибуций»[3]:

 

Наглядный пример краха благих намерений эсеров и меньшевиков дал провал их инициативы проведения Стокгольмской мирной конференции: правительства США, Франции и Италии запретили выдачу паспортов своим социалистам, а британское - бойкотировало. Как констатировал американский историк Р. Уорт: «Социалисты и рабочие организации были слишком слабы, чтобы изменить политику своих правительств при помощи одних лишь нравственных протестов…», и не было «более яркого примера, чем этот решительный отказ союзников предоставить даже своим патриотически настроенным  социалистам изучить почву для общего мирного урегулирования… Меньшевики и социал-революционеры… из-за стокгольмской неудачи понесли невосполнимую потерю престижа и были вынуждены уступить место тем социалистам, которые обещали вместо слов действие»[18],[4].

 

«Властебоязнь» эсеров была связана не только с внешними, для них, но и с внутренними причинами. Последние обуславливались той силой, которая привела эсеров к власти. Эта сила состояла из полуграмотной, жившей еще представлениями дофеодальной эпохи, но составлявшей почти 80% населения России, радикализованной войной и революцией, крестьянской массы, которой эсеры обещали вожделенную ею веками землю.

 



[1]9 сентября (27 августа) - дата корниловского мятежа, 7 ноября (25 октября) – Октябрьской революции.

[2]На Всероссийском крестьянском съезде в мае 1917 г. министр земледелия Временного правительства лидер эсеров В. Чернов заявил, что казаки имеют большие земельные наделы и теперь им придется поступиться частью своих земель. Это выступление было поддержано меньшевиками и эсерами из Советов в виде их массированной агитации за расказачивание.

[3] Резолюция Петроградского Совета от 14.03.1917 – через две недели после Февральской революции.

[4] Так же безрезультно закончились, продолжавшиеся почти полгода, вплоть до Октября, отчанные попытки Временного правительства добиться от союзников проведения аналогичной конференции на государственном уровне. (См. подробнее: Уорт Р…, с. 169-172)



[1] Керенский А. Русская революция…, с. 366, 368.

[2] Игнатьев В. И..., с. 102

[3] Гинс Г. К.., с. 45.

[4] Ленин, 17 октября 1914 г. (ЧКК…, с. 74).

[5] Ленин В. И. ПСС, т. 30, с. 328.

[6] Керенский А. Русская революция…, с. 366.

[7] Керенский А.Ф…, с. 17-18.

[8] Раупах Р. Р…, с. 240-241. См. так же: Кисин С. Деникин…, с. 150.

[9] Керенский А.Ф…, с. 277.

[10] Керенский А.Ф…, с. 199.

[11] Головин Н.Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 230.

[12] Деникин А. И… т.2, с. 152.

[13] Мельгунов С. Как большевики… с. 265.

[14] Милюков П.Н. История…, с. 745, 744.

[15] Палеолог М…, с. 21 апреля 1917 г., с. 798.

[16] Керенский А. Русская революция…, с. 368.

[17] Политические деятели России. 1917. Биографический словарь. - М.: 1993,с.349. (Кожинов В.В…, с. 239.)

[18] См. подробнее о Стокгольсмкой конференции: Уорт Р..., с. 102-103.

Давность описываемых событий требует некого освежения в памяти их предыстории. Последняя подробно исследуется в книге автора «Революция» - в первой из серии «К 100-летию русской революции», в данном же случае мы ограничимся лишь кратким ее резюме:

                                                                                                

История Гражданской войны в России, по общему мнению, началась с Октябрьской революции. Различаются только оценки этого события, от восторженного восклицания любимца большевистской партии Н. Буха­рина: «Пролетарская революция есть... разрыв гражданс­кого мира - это есть гражданская война... в огне гражданской войны сгорает общенациональный фетиш», до обвинительных слов премьер-министра Временного правительства А. Керенского: «Насильственный захват большевиками государственного аппарата в ноябре открыл в России период гражданской войны и террора…»[i].

Но революция была только первым шагом на пути к гражданской войне. Вторым, по словам видного правого эсера В. Игнатьева, стал разгон большевиками всенародно избранного Учредительного собрания, что: «с на­шей тогдашней точки зрения был(о) равносил(ьно) объявле­нию гражданской войны со всеми ее ужасами и послед­ствиями. В Учредительном Собрании мы видели единственную опору против этой войны и во имя этой идеи готовы были с оружием в руках идти на восстановление его нарушенных прав»[ii].

Большевики же пошли еще дальше - они подписали Брестский мир, сделав, по утверждению главноуправляющего делами Верховного правителя и Совета министров колчаковского правительства Г. Гинса, гражданскую войну неизбежной: «грандиозность гражданской войны в России - не плод реакции, а последствие непризнания Брестского договора, который раско­лол страну на два не только непримиримых внутренне, но и раз­нородных по внешней ориентации лагеря. Брестский мир заста­вил тех, кто желал спасти страну от столь откровенно созданного немецкого ига, обратиться к помощи Антанты»[iii].

Большевики, казалось даже и не отрицали своей роли в развязывании гражданской войны. Наоборот, лидер большевиков - В. Ленин еще в октябре 1914 г. откровенно заявлял: «В ближайшем будущем наименьшим злом явилось бы поражение царизма в войне... Главное в нашей работе (кропотливой, систематической, и, возможно, продолжительной) - попытаться превратить эту войну в войну гражданскую… Мы должны дать ситуации созреть и систематически подталкивать ее к созреванию... Мы не можем ни обещать, ни декретировать гражданскую войну, но наша задача работать, - столько, сколько понадобится, - в этом направлении»[iv].

Правда сами революционеры даже не надеялись на скорое осуществление своих планов, даже в январе 1917 г. Ленин писал из Цюриха: «Мы, ста­рое поколение, не увидим будущей революции»[v]. Революция свершится ровно через месяц - в феврале, когда ни одного члена большевистского ЦК не было в европейской России, все они находились либо в ссылке, либо в эмиграции и даже не подозревали о грядущих событиях. Между тем, призрак гражданской войны, возник уже на следующий день после буржуазной революции. И только «переход высшей власти в руки Временного правительства в марте 1917 г., - утверждал А. Керенский, - при разгуле анархии в первые дни революции уберег Россию от гражданской войны»[vi].

Однако Временное правительство не смогло сдержать напора этой стихии: за полгода были перепробованы все варианты его составов от либеральных и коалиционных, до социалистических, но все они оказались бессильны, и страна всë быстрее катилась к пропасти. И тогда на пути набравшей силу анархии попыталась встать армия, под руководством ген. Л. Корнилова.

Большевики до выступления Корнилова даже и не мечтали о своей революции, они пребывали в глухом меньшинстве во всех выборных органах власти. Корниловский мятеж стал переломным моментом, он продемонстрировал, что все перепробованные варианты либерально-демократических Временных правительств не смогли справиться со все углубляющимся развалом государства. Корниловский мятеж стал попыткой праволиберальных сил поставить на пути разгулявшейся стихии правую военную диктатуру, но она не только провалилась, но и привела к резкому полевению народных масс.

Одна угроза установления правой военной диктатуры резко толкнула маятник общественных настроений влево и радикализовала их. «Авантюра Корнилова…, - отмечал в этой связи Керенский, - сыграла роковую роль в судьбе России, поскольку глубоко и болезненно ударила по сознанию народных масс. Большевики, которые до 13 августа были бессильны, 7 сентября стали руководителями Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов и завоевали большинство впервые за весь период революции. Этот процесс повсеместно распространялся с быстротою молнии… Никому никогда не удастся поставить под сомнение роковую связь между 27 августа (9 сентября) и 25 октября (7 ноября) 1917 г.»[vii].

После освобождения Корнилова из-под ареста, его оставит даже преданный ему Текинский полк: «что мы можем сделать, когда вся Россия — большевики»[viii].Керенский в этой связи бесконечное количество раз повторял в своих воспоминаниях: «Авантюра Корнилова была прологом к большевистскому перевороту. Если бы не было 9 сентября, не было бы и 7 ноября[1]»[ix]. «Я весьма серьезно могу заявить, что большевики должны воздвигнуть на одной из площадей прежней России обелиск Корнилову…»[x].

Что касается самой власти, то к октябрю Временное правительство успело умереть своей смертью. «Верховная государственная власть лежала низвергнутой; - констатировал «белый» ген. Н. Головин, - нужно было только, чтобы какие-нибудь руки подобрали ее. Руки большевиков и сделали это. Поэтому большевики абсолютно правы, утверждая, что в ноябре они Правительственную власть не низвергали, а только подобрали уже брошенную»[xi]. «Власть падала из слабых рук Временного правительства, - подтверждал другой «белый» ген.А. Деникин, - и во всей стране не оказалось, кроме большевиков, ни одной действенной организации, которая могла бы предъявить свои права на тяжкое наследие во всеоружии реальной силы»[xii].

Временное правительство никто не защищал. Мало того, отмечал деятельный член «Комитета спасения родины и революции», созданного для борьбы с большевиками, В. Станкевич, «Странным образом, борясь с большевиками, все боялись быть смешанными с (Временным) правительством… вопрос о необходимости восстановления правительства низвергнутого большевиками… ни один голос не поддержал. Все указывали, что при  непопулярности правительства в стране лучше о нем совершенно не упоминать»[xiii]. Последовавшие за Октябрьской революцией выступления юнкеров и офицеров, носили крайне ограниченный характер, поскольку ни юнкера, ни офицеры сами по себе не выражают воли народа.

Наиболее наглядно эту данность продемонстрировали события в Москве 27-30 октября 1917 г., оказавшей наиболее упорное сопротивление большевистскому перевороту: «С удивлением и бессилием эта армия замечала, что она изолирована не только топографически, но и социально; что защищая порядок и законную власть, она  в то же время путем исключения и против своей воли оказывается представительницей определенных классов. Имя «юнкер» начало с ненавистью произноситься демократическим населением Москвы и противопоставляться «народу»… Представители шести школ прапорщиков, зовя в свои ряды солдат, печатно заявляли, что в их среде почти нет дворян, что в огромном большинстве они – выслужившиеся солдаты-фронтовики, «истинные представители солдатской массы…». Однако, продолжал лидер российских либералов П. Милюков, «кучка защитников Москвы и России, чем дальше, тем больше чувствовала себя изолированной и от остальной России, и от других общественных элементов. Слова «юнкер», «офицер», «студент» сделались бранными словами»[xiv].

Волю народа должно было выразить Учредительное собрание. Хотя, например, французский посол М. Палеолог не связывал с ним больших надежд. Еще в апреле 1917 г., он замечал: «Русская революция по существу анархична и разрушительна… При необузданности, свойственной русскому характеру, она скоро дойдет до крайности: она неизбежно погибнет среди опустошения и варварства, ужаса и хаоса. Вы не подозреваете огромности сил, которые теперь разнузданны… Можно ли еще предотвратить катастрофу такими средствами, как созыв Учредительного собрания или военный переворот? Я сомневаюсь в этом. А между тем движение еще только начинается…»[xv].

Однако большевики, придя к власти, провели выборы в Учредительное собрание, в призрачной попытке сохранить гражданский мир. Общее мнение политических сил отражали слова Керенского: «Даже после реакционного государственного переворота 7 ноября большевики (созвав Учредительное собрание) имели возможность погасить разгоравшееся в России пламя гражданской войны, предотвратить гибель и развал страны»[xvi]. На выборах в Учредительное собрание победила партия эсеров, программа которой была нацелена на максимальное удовлетворение народных чаяний: крестьянам она обещала землю, национальностям – федеративное и республиканское устройство новой России, солдатам – обращение к союзникам с требованием немедленного мира...

Эсерам оставалось только реализовать свою программу на практике, но они оказались на это не способны. Еще имея большинство в Совете, они категорически не хотели брать власть в свои руки. Еще тогда, в сентябре 1917 г., лидер партии В. Чернов резко обвинил своих соратников во «властебоязни», в привычке «топтаться вокруг власти». После разгона Учредительного собрания Чернов сетовал, что власть не была захвачена эсерами ранее. «Надо было, - упрекал он свою партию, - не упускать, когда все шло прямо к нам в руки, а не удержался за гриву - за хвост и подавно не удержишься»[xvii].

«Властебоязнь» эсеров была связана с тем, что практическая реализация их программы неизбежно вела к непримиримому конфликту, как с праволиберальными силами, так и с существующими реалиями: помещики никогда не отдали бы землю добровольно, казаки не согласились бы с расказачиванием[2]; союзники никогда не пошли бы на подписание немедленного мира, тем более «без аннексий и контрибуций»[3]:

 

Наглядный пример краха благих намерений эсеров и меньшевиков дал провал их инициативы проведения Стокгольмской мирной конференции: правительства США, Франции и Италии запретили выдачу паспортов своим социалистам, а британское - бойкотировало. Как констатировал американский историк Р. Уорт: «Социалисты и рабочие организации были слишком слабы, чтобы изменить политику своих правительств при помощи одних лишь нравственных протестов…», и не было «более яркого примера, чем этот решительный отказ союзников предоставить даже своим патриотически настроенным  социалистам изучить почву для общего мирного урегулирования… Меньшевики и социал-революционеры… из-за стокгольмской неудачи понесли невосполнимую потерю престижа и были вынуждены уступить место тем социалистам, которые обещали вместо слов действие»[xviii],[4].

 

«Властебоязнь» эсеров была связана не только с внешними, для них, но и с внутренними причинами. Последние обуславливались той силой, которая привела эсеров к власти. Эта сила состояла из полуграмотной, жившей еще представлениями дофеодальной эпохи, но составлявшей почти 80% населения России, радикализованной войной и революцией, крестьянской массы, которой эсеры обещали вожделенную ею веками землю.

 



[1]9 сентября (27 августа) - дата корниловского мятежа, 7 ноября (25 октября) – Октябрьской революции.

[2]На Всероссийском крестьянском съезде в мае 1917 г. министр земледелия Временного правительства лидер эсеров В. Чернов заявил, что казаки имеют большие земельные наделы и теперь им придется поступиться частью своих земель. Это выступление было поддержано меньшевиками и эсерами из Советов в виде их массированной агитации за расказачивание.

[3] Резолюция Петроградского Совета от 14.03.1917 – через две недели после Февральской революции.

[4] Так же безрезультно закончились, продолжавшиеся почти полгода, вплоть до Октября, отчанные попытки Временного правительства добиться от союзников проведения аналогичной конференции на государственном уровне. (См. подробнее: Уорт Р…, с. 169-172)



[i] Керенский А. Русская революция…, с. 366, 368.

[ii] Игнатьев В. И..., с. 102

[iii] Гинс Г. К.., с. 45.

[iv] Ленин, 17 октября 1914 г. (ЧКК…, с. 74).

[v] Ленин В. И. ПСС, т. 30, с. 328.

[vi] Керенский А. Русская революция…, с. 366.

[vii] Керенский А.Ф…, с. 17-18.

[viii] Раупах Р. Р…, с. 240-241. См. так же: Кисин С. Деникин…, с. 150.

[ix] Керенский А.Ф…, с. 277.

[x] Керенский А.Ф…, с. 199.

[xi] Головин Н.Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 230.

[xii] Деникин А. И… т.2, с. 152.

[xiii] Мельгунов С. Как большевики… с. 265.

[xiv] Милюков П.Н. История…, с. 745, 744.

[xv] Палеолог М…, с. 21 апреля 1917 г., с. 798.

[xvi] Керенский А. Русская революция…, с. 368.

[xvii] Политические деятели России. 1917. Биографический словарь. - М.: 1993,с.349. (Кожинов В.В…, с. 239.)

[xviii] См. подробнее о Стокгольсмкой конференции: Уорт Р..., с. 102-103.

Подписаться
Если Вы хоте всегда быть в курсе новостей и авторской деятельности В. Галина, оставьте свои координаты и Вам автоматически будут рассылаться уведомления о новостях появляющихся на сайте.