Месть

Мы не учли элемента времени и степени напора народной стихии.

А. Деникин[1]

 

Сразу после Октябрьской революции волна дикого стихийного насилия, едва прикрытая сверху революционными лозунгами (Красной армии в то время как таковой, еще не существовало, не было еще и ВЧК) захлестнула страну. Так, 29 октября в момент «сдачи (Владимирского училища) толпа вооруженных зверей с диким ревом ворвалась в училище и учинила кровавое побоище. Многие были заколоты штыками – заколоты безоружные. Мертвые подвергались издевательствам: у них отрубали головы, руки, ноги»[2]. В городе повсюду избивали юнкеров, сбрасывали их с мостов в зловонные каналы[3].

На гидрокрейсере «Румыния», «Лиц приговоренных к расстрелу, выводили на верхнюю палубу и там, после издевательств, пристреливали, а затем бросали за борт.. На «Труворе» снимали с жертвы верхнее платье, связывали руки и ноги, а затем отрезали уши, нос, губы, половой член, а иногда и руки и в таком виде бросали в воду. Казни продолжались всю ночь, и на каждую казнь уходило 15-20 минут». За 15-17 января (1918 г.) на обоих судах погибло около 300 человек»[4]. «На крейсере «Алмаз» помещался морской военный трибунал. Офицеров бросали в печи или ставили голыми на палубе в мороз и поливали водой, пока не превратятся в глыбы льда… Тогда их сбрасывали в море». Тогда в Одессе было убито свыше 400 офицеров[5].

«28 февраля 1918 г. матросы корабля «Борцы за свободу» постановили истребить всю буржуазию. За две ночи они расстреляли 400 человек. С большим трудом ревкому удалось удержать дальнейшие расстрелы без суда»[6]. Экипаж линкора «Республика», состоявший из анархистов, подавлявший в конце 1917 г. выступления Краснова-Керенского, устраивал самочинные расстрелы, «до 43 человек на брата», творя произвол от имени советской власти[7]. В Новороссийске 18 февраля все офицеры 491 полка (63 человека), выданные своими солдатами озверелой толпе, были отведены на баржу, где раздеты, связаны, изувечены и, частью изрубленные, частью расстрелянные брошены в залив» и т.д.[8].

В марте-апреле 1918 г. произошел «погром буржуазии» в Благовещенске, в ходе которого погибло до 1500 офицеров, служащих и коммерсантов[9]. «В Благовещенске, - писал ген. Нокс, - были найдены офицеры с граммофонными иглами под ногтями, с вырванными глазами, со следами гвоздей на плечах, на месте эполет, их вид  был ужасен»[10]. Показателен такой эпизод. «На перро­не валялся изуродованный труп старичка - начальника стан­ции. У него на груди лежали проткнутые штыками фотографи­ческие карточки двух молоденьких прапорщиков, сыновей начальника станции... Если так расправлялись большевики с родителями офицеров, то над самими офицерами, взятыми в плен, красные палачи изощряли всю свою жестокость. На пле­чах вырезывали погоны, вместо звездочек вколачивали гвозди, на лбу выжигали кокарды, на ногах сдирали кожу узкими полос­ками в виде лампас. Бывали случаи, когда даже тяжело ранен­ных офицеров медленно сжигали на кострах. Видя неминуемый плен, офицеры-добровольцы застреливались или же, если были не в состоянии пошевелить рукой, просили своих друзей при­стрелить их во имя дружбы»[11].

«В Таганроге люди из отрядов Сиверса бросили пятьдесят связанных по рукам и ногам юнкеров и офицеров в горящую доменную печь. В Евпатории несколько сотен офицеров и «буржуев» были после страшных истязаний сброшены связанными в море. Подобные же зверства имели место во многих городах Крыма, занятых большевиками: в Севастополе, Ялте, Алуште, Симферополе. Такая же жестокость проявлялась и в казачьих станицах в апреле-мае 1918 г. В досье комиссии Деникина есть сообщения о «трупах с отрубленными руками, переломанными костями, об обезглавленных телах, о раздробленных челюстях, об отрезанных половых органах»[12].

 Исходя из множества подобных фактов, С. Мельгунов приходил к выводу, что «жестокость повсюду порождали большевики – эти отрицатели всякой «буржуазной» морали первые разнуздали гражданскую войну. На них лежит вина за дикость произвола, они морально ответственны за темные пятна междоусобной борьбы»[13]. «Красные - грабители, убийцы, насильники. Они бесчеловечны, они жестоки. Для них нет ничего священного... Они отвергли мораль, традиции, заповеди господни. Они презирают русский народ. Они озверелые горожане, кото­рые хотят бездельничать, грабить и убивать, но чтобы де­ревня кормила их. Они, чтобы жить, должны пить кровь и ненавидеть. И они истребляют «буржуев» сотнями тысяч. Ведь разве это люди?... Они убивают, они пытают... Разве это люди? Это звери…», - писал один из лидеров февральского переворота В. Шульгин [14].

Массовое насилие, сопровождавшее революцию, потрясло современников событий: «большевики – бесчеловечные, жестокие скоты», - восклицал американский посол в России Д. Фрэнсис[15]; «Большевики с самого начала, - утверждал ген. Н. Головин, - выкинули основным лозунгом своих военных действий истребление…»[16]. «Насилие боль­шевиков так сильно повлияло на некоторые интеллигент­ские группы, что, - по словам члена сибирского правительства В. Утгофа, - борьба с большевизмом стала для них самоцелью»[17].

Именно дикое насилие над офицерами вызвало в них ответную реакцию в виде чувства мести за своих товарищей и родных, которое стало одним из основных движущих мотивов белого движения. Именно местью оправдывал «Белый террор» А. Колчак: «главным мотивом этой деятельности является месть… все те ужасы, которые творились… происходили на почве мести»[18].

Однако даже такой правый историк русского офицерства, приводящий многочисленные факты подобного насилия, С. Волков отмечает: «Там, где большевикам оказывалось сопротивление или их власть была непрочной (Новороссия, Крым, Дон, Кубань, Северный Кавказ, Сибирь, Средняя Азия), офицеры, с одной стороны, имели возможность организоваться и принять участие в борьбе, но с другой  - именно здесь в первой половине 1918 года офицерам было находиться наиболее опасно»[19]. Стихийное насилие творилось в первую очередь там, где власть большевиков была слаба.

 

***

 

В обстановке классового рабства трудно обучить угнетенные массы хорошим манерам. Выведенные из себя они действуют поленом, камнем, огнем и веревкой.

Л. Троцкий[20]

 

В ХХ в. «русский бунт» был разбужен революцией 1905 г., которую М. Покровский связывал с реставрацией крепостничества в 1880-90 гг., воскресившей и «крепостную идеологию во всех ее чертах – в том числе и психологию крепостного бунта»[21]. Отличие состояло в том, что Россия уже вступала в эпоху капитализма и привычное для феодализма крепостничество превращалось, на новом этапе развития, в социальную сегрегацию русского крестьянства и простонародья, превращая их в недолюдей или по С. Витте в «полуперсон», «существ особого рода»; по ген. М. Алексееву, В. Шульгину, ротмистру Князеву – в «зверей»; по М. Булгакову - в «шариковых»; по А. Деникину и П. Милюкову – в «чернь». Русская «чернь» в политическом, экономическом и культурном плане была сегрегированна даже в большей степени, чем северо-американские негры[1]. Например, в конце XIX в. доля умеющих читать и писать русских крестьян была почти в 3 раз меньше, чем у американских негров[22].

 

Социальная сегрегация нередко трансформировалась в откровенный социальный расизм, который в данных конкретных условиях, например, отражали слова одного из героев М. Булгакова – профессора Преображенского: «не люблю бедных». Н. Бердяев в книге «Философия неравенства» попытался даже дать этому феномену философско-научное обоснование: «Культура существует в нашей крови. Культура - дело расы и расового подбора... «Просветительное» и «революционное» сознание... затемнило для научного познания ее значение. Но объективная незаинтересованная наука должна признать, что в мире существует дворянство не только как социальный класс с определенными интересами, но как качественный душевный и физический тип, как тысячелетняя культура души и тела. Существование «белой кости» есть не только сословный предрассудок, это есть неопровержимый и неистребимый антропологический факт»[23].

 

Социальная сегрегация консервировала развитие крестьянства на уровне эпохи раннего средневековья. И этой сегрегации было подвержено более 80% населения России, для сравнения в США, где сегрегации по расовому признаку подверглись негры, их доля на момент отмены рабства составляла всего около 10% населения страны. М. Вебер в 1905 г. весьма точно отмечал эту особенность России, указывая, что в ней миллионы крестьян «образуют класс колонов таких масштабов, которые знали разве что Древ­ний Египет и Римская империя»[24].

Как относились крестьяне к своему положению? Этим вопросом задавался М. Салтыков-Щедрин, который дал на него ответ в 1880-м г. словами одного из своих героев «Мальчика без штанов»: «С Колупаевыми мы сочтемся»[2]. «Надоело нам. С души прет, когда-нибудь перестать надо. Только как с этим быть? Коли ему сдачи дать, так тебя же засудят, а ему ругателю ничего…»[25].

Удержание «черни» в повиновении покоилось на главном основании царского режима — силе и, особенно, «престиже силы», «сознании силы», - отмечал Витте[26]. А так же на консервации «черни» в невежестве, под покровом феодального «политического обряда», под которым, по словам Н. Головина, понималась формула «За Веру, Царя и Отечество». «Для того, чтобы понять, какую громадную роль в психологии этих масс мог играть «обряд», - пояснял Головин, - нужно только вспомнить первенствующее значение, которое занимает «обряд» в области религиозных чувств тех же масс»[27]. Британская Daily Chronicale замечала в этой связи: «Царская власть обладает какими-то мистическими и отеческими свойствами, неотразимо действующими на душу русского народа»[28].

Русско-японская война поколебала престиж силы, а «Кровавое воскресенье» подорвало основы традиционного «политического обряда». В свою очередь уже первое соприкосновение «черни» с образованием и новыми экономическими реалиями привело к тому, что она политически проснулась. Передавая царящие в крестьянской среде настроения, Ф. Достоевский еще в 1881 г. писал: «Ищет народ правды и выхода к ней беспрерывно и все не находит… С самого освобождения от крепостной зависимости явилась в народе потребность и жажда чего-то нового, уже не прежнего, жажда правды, но уже полной правды, полного гражданского воскрешения своего…»[29].

Смена эпох привела к тому, что революция 1905 г., сохраняя внешние черты крепостного бунта, все же уже несла с собой и новое, пока еще спонтанное и неосознанное, социальное содержание: борьбу «черни» - за свое право называться человеком[3]. Об этом со всей очевидностью свидетельствовало содержание Петиции рабочих и жителей Петербурга от 9 января 1905 г., с которой и началась Первая русская революция.

Наглядную картину бунта рисуют письма саратовского губернатора П. Столыпина своей жене: «В уездах все та же пугачевщина, каждый день несколько убитых и раненых. Точно война...»[30].«Пугачевщина растет — все уничтожают, а теперь еще и убивают... Войск совсем мало, и я их так мучаю, что они скоро совсем слягут. Всю ночь… рассылал пуле­меты. Сегодня послал в Ртищево 2 пушки. Слава Богу, охраняем еще железнодор. путь. Приезжает от Государя ген. Сахаров. Но чем он нам поможет, когда нужны войска — до их прихода, ес­ли придут, все будет уничтожено. Вчера в селе Малиновка осквернили божий храм, в котором зарезали корову и испражнялись на образе Николая Чудотворца. Другие деревни возмутились и вырезали 40 человек. Малочисленные казаки зарубают крестьян, но это не отрезвляет…»[31].

Спустя несколько дней в очередном своем письме Столыпин отмечал: «кажется ужасы нашей революции превзойдут ужасы французской. Вчера в Петровском уезде во время погрома имения Аплечева казаки (50 чел.) разогнали ты­сячную толпу 20 убитых, много раненых. У Васильчиков 3 уби­тых, еще в разных местах 4»[32]. «Дни идут плохо. Сплошной мятеж: в пяти уездах. Почти ни одной уцелевшей усадьбы. Поезда переполнены бегущими... Войск мало и прибывают медленно. Пугачевщина!..»[33]. «Соседние деревни терроризированы, так как и их хотели сжечь, если они не примкнут к движению. Помещики в панике отправляли в город имущество, жен и детей. В других уездах тоже вспыхивает то тут, то там. Еле поспеваешь посылать войска, которых мало. И долго ли еще можно рассчитывать на войска после «Потемкина»»[34].

Активность Столыпина в подавлении беспорядков далеко не в последнюю очередь привела его на пост премьер-министра и министра внутренних дел. Уже в июле 1906 г. Столыпин рассылал всем губернаторам телеграммы: «Борьба ведется не против об­щества, а против врагов общества. Открытые беспоряд­ки должны встречать неослабный отпор. Революционные замыслы должны преследоваться всеми законными сред­ствами»… «Дабы не препятствовать умиротворению страны и спокойному ожиданию реформ, строго следить за населением, не разрешая ему ни собра­ний, ни митингов, возбуждающих к противозаконным де­яниям»[35].

Николай II в то время писал Столыпину: «Непрекращающиеся покушения и убийства должностных лиц и ежедневные дерзкие грабежи приводят страну в состояние полной анархии. Не только занятие честным трудам, но даже сама жизнь людей находится в опасности. Манифестом 9 июля было объявлено, что никакого своеволия или беззакония допущено не будет, а ослушники закона будут приведены к подчинению царской воле... Р. S. По-видимому, только исключительный закон, изданный на время, пока спокойствие не будет восстановле­но, даст уверенность, что правительство приняло реши­тельные меры, и успокоит всех»[36].

 

«Вот будничный фон того периода. 1 мая 1906 г. убит начальник петербургского порта, ви­це-адмирал К. Кузьмич. 14 мая не удается покушение на коменданта Севасто­польской крепости, ген. Неплюева, убито семь человек, в том числе двое детей. Всего в мае убито 122 человека, в июне — 127. В июле — восстание в Кронштадте. 2 августа боевики Ю. Пилсудского провели в Польше ряд терактов... Убито 33 солдата и полицейских. 14 августа в Варшаве убит ген.-губернатор Н. Вонлярский. 15 августа группа боевиков…, стала разъезжать по Москве и расстреливать стоявших на посту городовых»[37]. В Прибалтике «Полиция на местах была в панике. Из всех губерний неслись вопли о помощи и просьбы прислать гвардейские части или казаков. Было убито так много губернаторов, что назначение на этот пост было равносильно смертному приговору»[38]. В 1906-1909 гг. от рук террористов погибло 5946 должностных лиц. За тот же период официально к смерти было приговорено не более 5086 человек…[4].

 

В Польше и Прибалтике бунт 1905 г. приобрел националистический характер. Особенностью Прибалтики являлось то, что низший класс – крестьян, представляли латы­ши, а высший - немцы дворяне. «Нет никакого сомнения, что своей относительно высокой культурой край обязан был иск­лючительно немецкой части населения, - отмечал Р. Раупах, - но немцы во многих отношениях жили средневековыми традициями и по отношению к аборигенам края держали себя как завоеватели... Начавшись отдельными террористическими актами, революционное движение к осени 1905 г. приняло форму революционного мятежа против немецкого дворянства. В результате оказались разгромленными 573 помещичьих имения... Множество помещиков было убито с чрезвычайной жестокостью»[39].

«В Латвию была послана карательная экспедиция ген. Орлова, а в Эстонию — батальон, составленный из матросов. Эти матросы, содержавшиеся под арестом в Кронштадте за учиненный в Петербурге бунт, в Прибалтике проявили себя такими верными защитниками порядка, что генерал-губернатор Сологуб через несколько дней после их прибытия в Ревель телегра­фировал Витте просьбу воздействовать на капитан-лейтенанта Рихтера, «дабы он относился к своим обязанностям спокойнее и законнее, так как он казнит по собственному усмотрению, без всякого суда, и лиц, не сопротивляющихся»[40].

 Проявления «крестьянского бунта» 1905 г. в армии и особенно флоте, сопровождались особой жестокостью. Так во время Свеаборгского восстания некоторых офицеров бросали в котлы с кипящей водой. П. Столыпин потребовал, чтобы всех связанных с восстанием лиц (примерно 1200 человек), в том числе гражданских, судил военный суд... «Из ведения обычных судебных инстанций изымались дела гражданских лиц, совершивших преступные деяния «настолько очевидные, что нет надобности в их расследовании». На рассмотрение таких дел отводилось не более 48 часов, приговор приводился в исполнение по распоряжению командующего округом в течение 24 ча­сов. В состав судов назначались строевые офицеры»[41]. «Подобный суд недопустим в стране, в которой суще­ствует хотя бы тень гражданственности и законо­мерного порядка», - восклицал в ответ С. Витте[42].

Бунт вспыхнул даже на далекой Сибирской железнодорожной магистрали, в выводимой после русско-японской войны из Маньчжурии русской армии. В начале февраля 1906 г. благодаря энергичным действиям карательных войск порядок был восстановлен. «Задача, казавшаяся столь трудной и опасной, - вспоминал ген. А. Редигер, - была разрешена гладко и просто, с ничтожными силами. Главная заслуга в этом деле принадлежала лично ему (ген. Меллеру-Закомельскому), так как только при его характере палача можно было столь систематическим бить и сечь вдоль всей дороги, наводя спасительный ужас на все эти бунтующие и бастующие элементы»[43].

Что в Сибири, в самой древней столице Руси, при подавлении революции, писал П. Милюков: «происходят невероятные события. Москву расстреливают из пушек. Расстреливают с такой яростью, с таким упорством, с такой меткостью, каких ни разу не удостаива­лись японские позиции...»[44].

«Я уверен, что история заклеймит правление императора Николая при Столыпине, - утверждал Витте, - за то, что это правительство до сих порприменяет военные суды, казнит без разбора и взрослых и несовершеннолетних, мужчин и женщин что политическим преступлениям, имевшим место даже два, три, четыре и даже пять лет тому назад, когда всю Россию свел с ума бывший правительственный режим до 17 октября и безум­ная война, затеянная императором Николаем II»[45]. Следующий премьер-министр В. Коковцев, в эмиграции, со своей стороны, издал два тома воспоминаний, которые по отношению к царю и его ближайшему окружению могли бы служить настоящим обвинительным актом[46].

Иностранные исследователи отмечали еще одну особенность, которая проявилась при подавлении революции 1905 г.: «Для большей части Европы применение более или менее бесконтрольного насилия географически очерчивалось колониальными территориями… В России, - же, по словам П. Холквиста, - границы между «колонией» и «метрополией» были менее четкими»[47], «в России не было жесткого и ясного разделения между колониальными проблемами и процессом государственного строительства, чего нельзя сказать о любом другом государстве», - подчеркивал и А. Рибер [48].

М. Салтыков-Щедрин посвятил этой проблеме произведение «Господа ташкентцы», в котором описывал офицеров, возвращавшихся, в последней трети XIX в. из Ташкента в российские губернии, и назначавшихся вице-губернаторами или ревизорами. Вместе с собой они привозили и те практики колониального обращения к которым они были привычны.

На эту же особенность указывал и русский политический обозреватель в 1908 г.: «Что касается внутренних революционных и оппозиционных движений в пределах культурных государств, то ни одно из европейских правительств не применяло к ним системы карательных экспедиций за последнее столетие… При подавлении народных мятежей иногда употреблялись жестокие меры; бывали даже массовые казни лиц захваченных с оружием в руках, как например, во время восстания парижской коммуны в 1871 г.; но никогда не предпринимались военные походы против населения отдельных местностей или против целых категорий обывателей после того, как вооруженная борьба прекращалась. Совершенно исключительное нововведение представляли в этом отношении карательные экспедиции 1905-1907 гг.»[49]

Крестьяне, по словам лидера эсеров В. Чернова, запомнили урок подавления революции 1905 г., затаив «обиду и жажду мести»[50]. Реформы Столыпина, разрушая феодальные оковы, приведут не к замирению крестьянства, а к его резкой социальной поляризации и выбросят на улицу почти 20 млн. лишенных земли и работы крестьян, превращенных в пролетариев. К чему это все привело, передавал в своих дневниковых записях 1911 г. М. Пришвин, отмечавший среди крестьян «рождение злобы во имя чувства попранной правды, рычащей злобы, звериной и страшной»[51].

 

«Крестьянский бунт» вызванный Первой русской революцией 1905-1907 гг. был подавлен за счет относительно небольшого количества жертв. Но первая русская революция принципиально отличалась от революции 1917 г. Если в 1902 г., когда «крес­тьяне в различных местностях бунтовали и требо­вали земли. Бывший в то время в Харькове губерна­тором князь Оболенский вследствие крестьянских беспорядков произвел всем крестьянам усиленную порку, причем лично ездил по деревням и в своем присутствии драл крестьян»[52]. То в 1917 г. Оболенский не смог бы даже выйти из Харькова, ведь уже к февральской революции деревня за счет дезертиров была вооружена и радикализована тремя годами изнурительной и кровавой мировой войны. Крестьяне, одетые в солдатские шинели, привыкли к смерти и худо-бедно научились воевать.

 

Уже само начало февральской революции 1917 г. было другим. «Ат­мосфера революции была создана не столько пониманием ма­териальных и экономических классовых интересов,- отмечал лидер эсеров В. Чернов, - сколько иррациональным ощущением, что дальше так жить нельзя. Ре­волюция казалась массам карающей рукой беспристрастного языческого божества мести и справедливости, метнувшей гром и молнию в головы земных врагов человечества; теперь это бо­жество поведет униженных и оскорбленных в рай, а угнетате­лей и насильников отправит в геенну огненную»[53].

Царь еще не успел отречься от престола, а «бесконечная, неисчерпаемая струя человеческого водо­провода (уже) бросала в Думу все новые и новые лица...», вспоминал В. Шульгин, «что может быть ужаснее, страшнее, отвратительнее толпы? Из всех зверей она - зверь самый низкий и ужасный, ибо для глаза имеет тысячу человеческих голов, а на самом деле одно кос­матое, звериное сердце, жаждущее крови...»[54]. «Хоть минутку покоя, пока их нет... Их... Кого? Революционного сброда, то есть я хотел сказать - наро­да... Да, его величества народа... О, как я его ненавижу!..»[55] «Умереть. Пусть. Лишь бы не видеть отвратительное лицо этой гнусной толпы, - продолжал В. Шульгин, - не слышать этих мерзостных речей, не слышать воя этого подлого сброда. Ах, пулеметов сюда, пулеметов!..»[56]

 



[1]  Подробнее о «социальной сегрегации» в России в ПРИМЕЧАНИЯХ.

[2] В лице Колупаева Салтыков-Щедрин изобразил пришедшего на смену помещику купца: «с упразднением крепостного права…около каждого «обеспеченного наделом» выскочил Колупаев…».

[3] Ситуация напоминала ту, о которой писал во время французской революции в 1789 г. в знаменитом памфлете «Третье сословие» аббат Сийес: «Что такое третье сословие? Все. Чем оно было до сих пор, при существующем порядке? Ничем. Что оно требует? Стать чем-нибудь». (Цит. по: Пикетти Т…, с. 253)

[4] По другим данным, военно-полевыми судами с 1905 г. по март 1909 г. приговорено к смертной казни 4797 человек, повешено и расстреляно 2353 – 2825 человек. В то время как только в 1906 г. революционеры совершили убийство 1126 официальных лиц (еще 1506 чело­век было ранено), в 1907 г. эти цифры удвоились. При­водятся и другие цифры: в 1905-1907 гг. - 9000 жертв революционеров, в период с 1908 г. до середины 1910 г. - еще 7600 жертв. (Ruud C. A., Stepanov S. A. Fontanka 16, Montreal, 1999, p. 278 (Федоров Б. Г.., с. 599))



[1] Деникин А. И. Очерки русской смуты, т. III, Берлин, с. 262-263.

[2] Головин Н. Н. Российская контрреволюция, Ревель, 1937, Кн. 3, с. 44 (Волков С. В…, с.  39.

[3] Ларионов В. Последние юнкера. Франкфурт, 1984, с. 25; (Волков С. В…, с.  39.)

[4] Красный террор в годы Гражданской войны. По материалам Особой следственной комиссии по расследованию злодеяний большевиков. - Лондон 1992. С. 202 (Волков С.В…, с. 61.)

[5] Нестерович-Берг М.А. В борьбе с большевиками. - Париж. 1931. 129-130. Мельгунов Красный террор в России – М.: 1990, 46. (Волков С.В…, с. 63.)

[6] Архив республики Крым, ф. 1, оп.1, д. 21, л. 6 (Литвин А…, с. 137).

[7] Ленин В.И. ПСС, т. 35, с. 34; Бонч-Бруевич В.Д. Страшное в революции. М.; Л.; 1926, с. 20-23 (Ратьковский И.С…, с. 51).

[8] Волков С.В…, с. 63.

[9] Будберг А. П. Дневник белогвардейца. - М., 1990, с. 172; (Волков С. В…, с. 85.)

[10] Мельгунов С. П. Красный террор в России. - М., 1990, с. 94; (Волков С. В…, с. 85-86.)

[11] Корниловский ударный полк, Париж, 1936, с. 57 (Волков С. В…, с. 179)

[12] Эти досье хранятся в ГРАФ, в фондах так называемого «Пражского архива», папки 1-195. Обозреваемый период отражен в папках 2,8,27. (ЧКК…, с. 85.)

[13] Мельгунов С.П. Трагедия адмирала…, с. 235.

[14] Шульгин В. В. 1920 (Шульгин В. В…, с. 289)

[15] Посол США Фрэнсис – Госдепартаменту. Архангельск, 4.10.1918. (Фрэнсис Д… (Голдин В.И…, с. 65))

[16] Головин Н.Н. Российская контрреволюция…, т.1, с. 453.

[17] Утгоф В. Л. Уфимское государственное совещание. // Былое, 1921, № 16, с. 20 (Мельгунов С. П. Трагедия адмирала..., с. 427).

[18] Допрос Колчака. Протоколы Заседания Чрезвычайной Следственной Комиссии. Архив Октябрьской революции  Фрнд LXXV, арх №51.; Допрос Колчака – Л: Гос. изд-во, 1925. (Квакин А.В…, с. 414).

[19] Волков С. В…, с. 53.

[20] Троцкий Л. Терроризм и коммунизм, Москва, 1920 (Мельгунов С. П. Красный террор, с. 72, примечание).

[21] Покровский М…, т. 3, с. 327.

[22] В 1890 г. в США доля умеющих читать и писать черных и прочих (кроме белых) составляла 43%, а в 1900 г. - 56%.  (Excerpts are taken from Chapter 1 of 120 YearsofAmericanEducation: AStatisticalPortrait (Edited by Tom Snyder, National Center for Education Statistics, 1993).https://nces.ed.gov/naal/lit_history.asp)По России см: (см.: Бычков Н. Юридический Вестник, 1890, № 7-8 (Рубакин Н. Грамотность. Энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона. т. 82.)) https://ru.wikipedia.org/wiki/Грамотность_в_России)

[23] Бердяев Н. Философия неравенства. – Берлин. Обелиск. 1923, с. 110-111.

[24] Вебер…, с. 588.

[25] Салтыков-Щедрин М.Е. За рубежом. Собр. Соч. в 20 т. – М.: Художественная литература, т. 14, с. 38, с. 41-42.

[26] Витте С.Ю…, т. 2, с. 65, 66.

[27] Головин Н.Н…, с. 294.

[28] Головин Н.Н…, с. 321.

[29] Достоевский Ф.М…, т.3, Дневник писателя 1881 год. Январь, с. 531.

[30] Столыпин – супруге, 1.11.1905. (Федоров Б. Г.., с. 186).

[31] Столыпин – супруге, 30.10.1905. (Рыбас С. Ю…, с. 55-56).

[32] Столыпин – супруге, 31.10.1905. (Рыбас С. Ю…, с. 56).

[33] Столыпин – супруге, 1905 г. (Рыбас С. Ю…, с. 57).

[34] Столыпин – супруге, 30.06.1905. (Федоров Б. Г.., с. 193).

[35] Федоров Б. Г.., с. 264, 265.

[36] Николай II  - Столыпину, 14.08.1905. (Федоров Б. Г.., с. 589).

[37] Рыбас С. Ю…, с. 61.

[38] Александр М…, с. 215.

[39] Раупах Р. Р…, с. 47-48.

[40] Раупах Р. Р…, с. 212.

[41] Федоров Б. Г.., с. 588.

[42] Витте С.Ю…, т. 2, с. 502, 503.

[43] Редигер А. Ф. История моей жизни. Воспоминания военного министра, т. 1, М., 1999, с. 158 (Айрапетов О…, с. 57).

[44] 14 декабря 1905 г. подавление революции в Москве. Милюков П. Н…, с. 288.

[45] Витте С.Ю…, т. 2, с. 231.

[46] Коковцев В.Н. Из моего прошлого. Париж, 1933. (Милюков П. Н…, с. 308).

[47] Холквист П. Россия в эпоху насилия, 190-1921 гг. (Holquist p. Violent Russia, Deadly Marxism? Russia in the Epoch of Violence, 1905-1921// Kritika. Explorations in Russian and Eurasian History), с. 468.

[48] Rieber A. Persistent Factors in Russian Foreign Policy: An  Interppreative Essay// Imperial Russian Foreign Policy (Ed. H. Ragsdale). Washington . 1993. p. 346. (Холквист П. Россия в эпоху насилия, 190-1921 гг. (Holquist p. Violent Russia, Deadly Marxism? Russia in the Epoch of Violence, 1905-1921// Kritika. Explorations in Russian and Eurasian History), с. 466.)

[49] Карательные экспедиции // Политическая энциклопедия/ Ред. Л.З. Слонимский. СПб, 1907-1908, т.2., с 799-800. (Холквист П. Россия в эпоху насилия, 190-1921 гг. (Holquist p. Violent Russia, Deadly Marxism? Russia in the Epoch of Violence, 1905-1921// Kritika. Explorations in Russian and Eurasian History), с. 466.)

[50] Чернов В.., с. 140.

[51] Пришвин М.М. Дневники. 1905–1913. СПб., 2007. С. 188.

[52] Витте С.Ю…, т. 1, с. 313.

[53] Чернов В.., с. 416.

[54] Шульгин В. В. Дни (Шульгин В. В…, с. 80)

[55] Шульгин В. В. Дни (Шульгин В. В…, с. 196)

[56] Шульгин В. В. Дни (Шульгин В. В…, с. 184)

Подписаться
Если Вы хоте всегда быть в курсе новостей и авторской деятельности В. Галина, оставьте свои координаты и Вам автоматически будут рассылаться уведомления о новостях появляющихся на сайте.